Эльнара-2 В объятиях короля

 

                                                              

                                  Книгу можно купить  здесь

                                                                                   © Кора Бек

 

 

                                                       О книге

Погрязшая в интригах, в дворцовых заговорах и немыслимых пороках средневековая Франция. Призраки в старинных замках, чудовищные преступления во имя богатства, жуткие тайны королевской семьи Франции, таинственное братство, поставившее целью создание нового человека homo novus, сексуальные страдания виконта, приключения в публичном доме, страстная любовь на линии фронта, забавная эротическая история с французским монархом и еще многое другое читатель найдет во второй книге о приключениях Эльнары.

Эльнара-2.

В объятиях короля

первый русский любовно-эротический роман

Книга вторая

Оглавление

Последний день февраля

Искушение Генриха

День трубадура

Две встречи у экипажа графини Ангалесской

Личная жизнь Карла Прекрасного

После бала

Вероломство фрейлины

Королевская воля

Золотой век Франции

Тайны королевского двора

День рождения короля

Каменный цветок

Узница замка Ре – Баю

Яд для графини Ангалесской

В объятиях короля

Кабинетные страсти

Тайна Расина Женюси

Ночь любви на линии фронта

Тайный орден кустодов

Грех Великого Магистра

Испытание властью

Страдания девственника

Спасти принца!

Когда прошлое возвращается

Долгожданная встреча

Смятение графини Ангалесской

На лезвии любви

Последний день февраля

Был последний день зимы. За окном завывала февральская вьюга, яростно взметая над землей клубы белоснежного пушистого снега и нещадно раскачивая оголенные ветви деревьев, оказавшихся в безраздельной власти не на шутку разбушевавшейся стихии, никак не желавшей мириться с неизбежностью своего ухода. Вечерело.

Отложив в сторонку томик стихов известного хоршикского поэта Шахнаира, что она захватила с собой, покидая родину, Эльнара подошла к окну задернуть портьеры, да так и застыла на месте, не в силах отвести глаз от знакомой до боли в сердце картины. Жители королевства Ланшерон не переставали удивляться тому, насколько суровой выдалась нынешняя зима, богатая на снегопады и бураны, не характерные для здешних мест, а между тем графиня Ангалесская к такой погоде была привычна с ранних детских лет.

На ее родине, в далеком Хоршикском ханстве, что когда – то по воле Всевышнего возникло в самом сердце бескрайних просторов Великой Степи, летом в дневные часы все живое пряталось от палящих лучей высокого, по – восточному щедрого солнца, стремившегося после неторопливого пробуждения весны успеть как следует пропитать теплом землю до начала долгих ненастных дней осени, когда жизнь на огромных степных равнинах вдруг как будто бы замирала в предвкушении чуда, которым всегда сопровождается приход матушки – зимы.

В степи зима наступает неожиданно. Казалось бы, еще вчера небо было полностью затянуто косматыми серыми тучами, неприветливо взиравшими на потемневшие от сырости дома, размытые дождями дороги и хлюпающую под ногами грязь, в которой порой глубоко увязали груженые товаром телеги незадачливых торговцев, ради прибыли рискнувших отправиться в путь по такому бездорожью, и теперь обиженно чертыхавшихся в ответ на беззлобные шутки редких прохожих, спешивших к теплу домашнего очага, а уже сегодня снег, успевший за одну ночь покрыть толстым ковром всю землю без остатка, слепил глаза своей необыкновенной белизной, радостно хрустел под ногами высыпавшей на улицу ребятни, украшал крыши враз повеселевших домов, и ничто в окружающем мире не напоминало о недавнем ненастье.

Этот чудесный, сказочно – быстрый переход от одного времени года к другому в степи всегда с нетерпением ждали, и никакие лютые морозы и свирепые бураны не могли испугать уроженцев Азии, по-настоящему ценивших величавую красоту зимы и свежесть чистого морозного воздуха.

А бураны здесь бушевали знатные! Нередко они длились не один день, заметая снегом дома хоршиков до самых крыш, и тогда тот, кому удавалось первым выбраться из снежного плена, брал в руки лопату и шел освобождать своих менее удачливых соседей.

Наступали ясные солнечные дни, однако, зима обычно не шибко баловала степь теплом, с северной стороны заявить о своих правах уж торопился мороз. Он рисовал холодным дыханием плотные узоры на окнах хоршикских домов и больно щипал лица легкомысленных чудаков, вздумавших в такую погоду высунуть нос на улицу вместо того, чтобы наслаждаться убаюкивающим теплом и веселым треском саксаула в жарко растопленной печи, вкусом горячего чая и золотистых лепешек, аппетитно- дразнящий запах которых, пожалуй, был способен даже мертвеца поднять из могилы, а в морозные дни им просто цены не было.

Правда, до жителей Великой Степи доходили слухи о существовании каких – то жарких стран, где якобы никогда не было зимы, но никто не воспринимал их всерьез, поскольку подобные вещи степнякам казались немыслимыми. Ведь они любили природу во всех ее проявлениях и искренне полагали, что настоящая зима должна быть холодной и долгой, лето – коротким и жарким, весна – капризной и непредсказуемой, а осень – дождливой и грустной. Будучи истинной дочерью своего народа, Эльнара впитала в себя все эти понятия едва ли не с самого рождения.

Прошел почти год с тех пор, как она вместе со своим верным другом Султаном покинула родину, спасаясь от преследования людей, способных причинить ей большое зло, и сейчас, глядя на бушевавшую за окном метель, Эли вдруг ощутила острую тоску по родному дому, где ее, увы, никто не ждал, поскольку мать скончалась сразу же после родов, а отец девушки, известный в степи лекарь Пехлибей, стал послушным орудием в руках мачехи, корыстолюбивой Айша – биби, опоившей мужа колдовским зельем, дабы он не мог ей помешать выдать замуж юную падчерицу, слава о необыкновенной красоте которой разнеслась далеко за пределами их родного города, по своему усмотрению, то бишь за того, кто сумеет предложить ей больше всего денег в качестве калыма, или выкупа за невесту. К счастью, Эли удалось бежать.

Потом было немало других охотников за ее редкостной красотой, сочетавшей в себе чувственность и утонченность натуры дочерей Персии, откуда была родом ее покойная мать, а также гордую стать и загадочный раскосый разрез глаз, свойственный уроженцам Великой Степи, откуда происходил ее отец. Встретив на своем пути добродушного неунывающего толстяка Султана, который стал для нее надежным другом и добрым братом, Эльнара решилась на отчаянный шаг и покинула родину, отправившись в неизвестность. После долгих мытарств и разных испытаний друзья оказались за много верст от родного дома, в расположенном по соседству с Францией королевстве Ланшерон.

Здесь неисправимый любитель азартных игр Султан неожиданно для самого себя познал другую страсть: его сердце покорила рыжеволосая красавица – вдова по имени Мари Сюсю. А Эльнара буквально с первого взгляда полюбила человека, о котором она, увы, ничего не знала, кроме его имени – весьма непривычного для слуха уроженки Востока, и оттого еще более волновавшего чувствительную душу юной девушки – Сержио.

Это имя было вышито на подкладке серого мужского плаща, которым незнакомец заботливо укрыл ее, когда она в беспамятстве лежала на дне маленькой лодки, вынесенной волнами на берег, после кораблекрушения судна, разбившегося у побережья Ланшерона. Эльнара видела его всего лишь какое – то мгновение, когда вдруг очнулась, почувствовав на своих губах упоительный вкус головокружительного поцелуя, подаренный им на прощание, а затем вновь впала в забытье. Но ее маленькое пылкое сердце подсказало, что это и есть ее настоящая любовь, о которой она грезила со времен уроков в Школе красоты, слушая вместе с другими воспитанницами мудрые и искренние речи их наставницы Софи, знакомившей девушек с разными сторонами жизни, и в том числе делившейся своими взглядами на любовь, которая, по убеждению Софи, являлась главным смыслом человеческой жизни.

Эли не знала, почему Сержио покинул ее, не дождавшись, пока она полностью придет в себя, но ничто не могло поколебать ее твердой уверенности в том, что такой неземной поцелуй способен был подарить лишь человек, ощутивший в своем сердце подлинную любовь. Все последующие дни, недели, месяцы она жила надеждой на их встречу, а потому отказалась от предложения появившихся у них с Султаном в Ланшероне друзей остаться на жительство в уютном славном городке Фарконе, расположенном в южной части королевства, где жизнь напоминала размеренное течение какой – нибудь мелкой сонной речушки.

Здраво рассудив, что в любом государстве мира все дороги всегда ведут в столицу, в сопровождении верного друга Султана Эли отправилась в Ласток. На первых порах им пришлось здесь довольно – таки несладко, однако, судьбе было угодно преподнести дочери хоршикского лекаря и знатной персиянки неожиданный дар в виде высокого титула и богатых владений, принадлежавших одному из древних родов королевства Ланшерон, оставшегося без наследников фамилии. Так Эльнара стала графиней Ангалесской.

По настоянию короля Генриха VI, в течение двух лет искавшего достойного претендента на благородную фамилию, последний представитель которой был его наставником, два месяца тому назад Эли с друзьями поселилась в родовом замке Ангалесских. Когда – то очень давно основатель этого рода спас на охоте жизнь одному из ланшеронских королей, за что был награжден графским титулом и плодородными землями.

С некоторым смущением и трепетом впервые переступив порог дома Ангалесских, довольно скоро Эльнара полюбила старый замок, построенный свыше ста лет тому назад. Каменное трехэтажное здание с взмывающим в небо шпилем и двумя изящными башнями на крыше, со скульптурами на фронтоне, изображавшими героев древнегреческих трагедий, с массивными портальными колоннами, стрельчатыми окнами, часть которых была украшена затейливой мозаикой и балюстрадами, а часть — легкими ажурными решетками и лепными карнизами, с широким парадным входом, к которому вела высокая лестница с истертыми от времени каменными ступенями, и перилами, изготовленными из красного гранита, с массивной двустворчатой входной дверью, окованной железом, сочетало в себе изящество архитектуры и добротность. Высокая каменная ограда и, оставшийся от старых времен, такой же каменный ров с подъемным мостом, который, правда, уже давно никто не поднимал, вселяли в обитателей дома приятное чувство защищенности и уверенности в завтрашнем дне, чем не могли похвастать нынешние замки, внешне чересчур помпезные и роскошные, а в действительности – не слишком надежные и крепкие. И, пусть внешний враг в последние годы на Ланшерон не нападал, а все ж таки приятно было сознавать свою неуязвимость и ощущать чувство покоя в старинном замке, весьма напоминающем хорошую крепость.

Жизнь Эльнары, после переезда в Ласток проживавшей с Султаном в маленькой заброшенной часовне, зарабатывая на кусок хлеба насущного целительством , которому она когда – то обучилась у своего отца, в одночасье изменилась. Стараясь как можно реже появляться в светском обществе, юная графиня Ангалесская брала тем не менее уроки придворного этикета, бальных танцев, изучала ланшеронский и французский языки, по совету Его Величества короля училась фехтованию, дабы иметь возможность защитить себя в случае внезапной опасности, а также много читала, благо в замке имелась богатая библиотека, которую собирало не одно поколение Ангалесских, не раз спасавших отечество не только острым мечом, но мудростью и тонким умом, характерными для многих представителей этого славного рода.

В свободное от занятий время Эльнара любила приходить в библиотеку. Это была просторная комната с высоким потолком, украшенным по краям затейливо – изогнутой лепниной, вдоль стен которой находились массивные дубовые шкафы с застекленными дверцами. Сквозь узорчатое стекло тускло отсвечивались тисненные золотом или серебром названия книг в добротном кожаном переплете. В простенке между окнами, занавешенными кремовыми бархатными портьерами, стоял тяжелый письменный стол на резных ножках. К нему было придвинуто большое коричневое кресло, в котором маленькая хрупкая Эли просто утопала, из – за чего она им крайне редко пользовалась, предпочитая один из двух низких диванчиков, обитых толстым бордовым сукном, что располагались посередине комнаты.

Между ними уютно примостился невысокий изящный столик овальной формы с установленной на нем квадратной чернильницей из черного гранита, двумя старинными бронзовыми подсвечниками, изготовленными в форме охотничьего рога, и бронзовой подставкой для книг. У противоположной стены разместился мраморный камин. Его фасад был огорожен раздвижной чугунной ажурной решеткой, а по бокам от него стояли отлитые из бронзы скульптуры двух круторогих оленей. Это все были вещи, которыми пользовалось не одно поколение Ангалесских, отчего, соприкасаясь с ними, новая хозяйка всегда испытывала определенный трепет и волнение, что в чувствительных натурах обычно вызывает седая старина – хранительница человеческого опыта и многих непознанных тайн.

После достаточно утомительных бальных танцев, отличавшихся чрезмерными церемонными тонкостями, или занятий по фехтованию, требовавших физической сноровки и ловкости, было особенно приятно окунуться в библиотечную тишь, ощутив свою причастность к истории. Захватывающие любовные романы перемежались с возвышенной лирикой и серьезными философскими трудами античных и восточных мудрецов, через века передававших свой опыт и знание жизни, в чем так нуждалась юная Эльнара, наделенная не только необыкновенной красотой, но тонким гибким умом, жадно впитывавшим в себя все, что только могла ему дать литература – сокровищница мирового опыта и культуры.

Когда – то отец Эльнары, лекарь Пехлибей, невзирая на недовольство родственников, убежденных в том, что девочке все это ни к чему и даже весьма вредно, обучил свою маленькую смышленую дочь грамоте и вот теперь, заложенные им ростки любви к новым знаниям, к книге давали свои щедрые плоды, благодаря чему Эльнара снискала в королевстве заслуженную славу не только красивой, но и очень образованной девушки.

Между тем, нынешней зимой в светских салонах Ластока все разговоры так или иначе сводились к новоявленной графине Ангалесской. И было непонятно, чего в них больше: зависти, или любопытства по отношению к чужестранке, в одночасье взлетевшей столь непозволительно высоко для юной, еще вчера никому не известной девицы. Однако на эти разговоры абсолютно никакого внимания не обращала сама виновница этих светских обсуждений, занятая поисками потерянного возлюбленного.

Поскольку по своему внешнему виду Сержио не походил на человека, вращающегося в аристократических кругах, Эльнара пыталась что – либо узнать о нем у домашней челяди, проживавшей в замке, а значит, и в столице страны немало лет, расспрашивала лавочников, торговцев на рынке, различных ремесленников, служителей церкви, приезжих купцов и крестьян. Но всегда она получала один и тот же ответ: дабы добиться толка в сим непростом деле, надобно знать, откуда родом этот человек, или хотя бы, как звали его отца, деда и каким ремеслом они занимались, потому как Сержио – имя достаточно распространенное в королевстве Ланшерон, а также на юге соседней Франции. От таких речей Эли порой приходила в отчаяние, но рук не опускала. Она верила, что предназначена Сержио самим небом и шла навстречу своей судьбе.

Нередко долгими зимними вечерами, отложив в сторонку начатую книгу, Эльнара завороженно смотрела на пылающий в камине огонь и предавалась разным мечтаниям. Ее воображение часто рисовало картины, в которых Сержио представал отважным рыцарем, отправившимся на войну, чтобы защитить отчизну от нападения врага. Не желая пугать Эли, он не стал ей ничего объяснять и поспешно покинул, подарив на прощание нежный поцелуй любви, дабы она его помнила и ждала. В этих мечтах, вернувшись после окончания войны на родину, он находил Эльнару, делал ей признание в любви и увозил в свой маленький уютный домик, расположенный среди живописных озер и лесов, туда, где они будут счастливо жить до самой старости.

Эти мечты скрашивали ей жизнь, позволяли не падать духом и продолжать поиски возлюбленного. Однако сегодня, в последний день зимы, когда за окном, завывая на все лады, бушевала метель, в печной трубе громко гудел ветер, словно грозился сорвать крышу дома, где – то вдалеке жалобно скрипела чья – то незапертая калитка, слышалось визгливое поскуливание недавно ощенившейся суки, пытавшейся собственным чахлым телом защитить щенков от пронизывающего ветра, Эльнара вдруг остро ощутила свое одиночество и какую – то неприкаянность в этом огромном холодном мире. К не покидавшей ее тоске по любимому примешалось чувство печали и горечи по утраченной родине, по отцу, который для нее, быть может, также навсегда теперь потерян.

Смахивая с длинных, пушистых ресниц невольные слезы, вызванные воспоминаниями о прошлом, графиня Ангалесская затушила свечу и быстро направилась к выходу из библиотеки, но, едва открыв дверь, была вынуждена вновь немного отступить назад, справедливо опасаясь быть сбитой с ног промчавшимися мимо нее по коридору Султаном и Мари.

— Ах, ты, проказник, верни мне короля! – звонко кричала рыжеволосая красотка вслед возлюбленному.

— Только после того, душа моя, как ты отдашь мне даму, — не оглядываясь, отвечал он, удивительно ловко для его грузного тела огибая встречавшиеся на его пути различные препятствия в виде больших китайских напольных ваз и стульев с высокими выгнутыми спинками, расставленными в разных местах длинного коридора.

— Однако настоящий кавалер обязан уступать даме! – не унималась Мари.

— Для настоящей женщины слово мужчины – это всегда закон, — молниеносно парировал Султан, после чего, немного подумав, добавил: Во всяком случае, так принято у меня дома, на Востоке.

— Ты хочешь сказать, будто сомневаешься в том, что я – истинная женщина?! – мгновенно вскипела порядком избалованная мужским вниманием мадам Сюсю.

— Скажем так, мне было бы приятно в этом еще раз убедиться, — по – восточному уклончиво ответил подданный хоршикского хана.

— О, ненаглядный мой, твоя любовь для меня дороже всего на свете! – пылко вскричала рыжеволосая бестия, бросаясь в объятия Султана и протягивая ему злополучную карту. – Неужто после того, как я отдала тебе свое сердце, я могу для тебя что – либо пожалеть? Нет, и еще раз нет!

— Дорогая, я ничуть в тебе не сомневался, — тут же откликнулся Султан, сжимая в жарких объятиях великодушную подругу, но сам при этом почему- то не торопился вернуть добытый им ранее в карточной игре трофей, благо, разомлевшая от ласки Мари уже успела позабыть о нечаянно утраченном ею крестовом короле.

Не зная, как обратить на себя внимание двух занятых друг другом влюбленных, Эльнара негромко кашлянула.

— Простите, друзья мои, что стала невольной свидетельницей вашего спора, но уж коли так вышло, не могли бы вы мне объяснить, о чем здесь идет речь? Не понимаю, как это можно забрать или вернуть Его Величество короля?.. Согласитесь, наш государь не заслуживает неуважительного к нему отношения, а уж тем более, шуток в его адрес.

— Никто не спорит, сестренка! Я уважаю Его Величество короля Генриха VI не меньше, чем нашего светлейшего и мудрейшего хана Тани, подданными которого мы с тобой имеем счастье быть, да ниспошлет Всевышний им обоим долгие лета и благополучия во всех их нынешних и будущих начинаниях! – с жаром воскликнул Султан, на мгновение вскинув свои черные глаза к небу, после чего деловито продолжил:

— Видишь ли, Эльнара, в чем тут дело? В последнее время мы с тобой стали реже видеться. Ты либо чем – нибудь занята, родная, либо пропадаешь часами в библиотеке, где тебя тоже как – то неудобно беспокоить. А я человек, сама знаешь, простой, грамоте не обученный, вот и маялся на пару с Мари от безделья в этом славном, красивом замке, где нас обхаживают, как каких – нибудь знатных людей.

— Никогда бы не поверил, если бы кто другой мне сказал, что безделье тоже может надоесть, однако ж! И тут моя очаровательная, смышленая Мари предложила обучить меня одной любопытной здешней игре. Не поверишь, родная, карты оказались такой захватывающей игрой, что я за целый месяц ни разу не взял в руки свои игральные кости, а все потому, что никак не могу от карт оторваться, представляешь?! В картах, как и в настоящей жизни, есть свои короли, дамы, благородные кавалеры, — при последних словах Султан важно приосанился, — а есть простые карты, которыми в карточных боях обычно жертвуют в первую очередь. В общем, все, как в жизни. Впрочем, словами это так просто не объяснишь.

Жизнерадостный приятель Мари полез было в один из многочисленных карманов своего любимого коричневого жакета, который он по – прежнему не снимал с себя, хотя вся остальная одежда на нем была модного европейского покроя, но был остановлен Эли.

— Султан, брат мой, о чем ты говоришь? – взволнованно воскликнула Эльнара. – Неужто же ты забыл, что Указом Его Величества короля любые азартные игры на территории Ланшерона строго запрещены? За нарушение этого Указа могут сослать на каторгу, а то и лишить жизни. Вспомни, — голос девушки дрогнул, — однажды ты уже был от гибели на волосок. Прости, что напоминаю тебе о столь неприятных вещах, но я боюсь, как бы история опять не повторилась. Нельзя дважды испытывать судьбу.

— Ты, как всегда права, Эльнара! – озадаченно почесал затылок толстяк. – Одарил же тебя Всевышний таким благоразумием, что даже у нашего брата, мужчин, не всегда встретишь. А еще говорят, что у женщины волос длинен, да ум короток. К тебе, сестренка, сия пословица явно не относится.

— Думаю, эти слова справедливы не только по отношению к Эльнаре, — кокетливо заметила мадам Сюсю, привычным движением руки поправляя кружева на полной груди, отчего она всякий раз совсем непреднамеренно обнажалась.

— Что верно, то верно, одну такую женщину, помимо моей сестренки, я точно знаю. Ее отличает не только тонкий ум, но поистине неземная красота! – пылко откликнулся Султан, поедая жадным взором подругу, прелести которой волновали его воображение даже тогда, когда он уже утолял свою страсть.

От этого обжигающего взгляда дыхание Мари заметно участилось, а взволнованно вздымавшаяся пышная грудь оголилась еще сильнее. Маленьким розовым язычком красотка заманчиво облизала враз пересохшие губы. Бедный хоршик, глядя на нее, совсем потерял голову от охватившей его страсти. Впрочем, мадам Сюсю, очень ценившая мужскую силу своего жениха, также чувствовала себя ничуть не лучше. Она была вынуждена опереться на его руку, дабы удержаться на предательски ослабевших ногах. Однако голос Эльнары привел в чувство готовых броситься друг на друга влюбленных.

— Прекрасно понимаю, дорогой брат, что тебе не так просто отказаться от азартных игр, к которым ты сызмальства привык. Раньше ты не расставался с игральными костями, теперь появилось новое увлечение, и все же прошу тебя, попытайся занять себя чем – нибудь другим.

— Сам знаешь, родной, как давно я мечтаю обучить тебя грамоте, ведь научиться читать – писать вовсе не так уж сложно. Зато ты сможешь узнать много новых, интересных вещей и тогда, уверена, азартные игры рано или поздно перестанут тебя привлекать, и ты заживешь совсем другой жизнью!

— Верю, сестренка, — круглое лицо Султана приняло не характерное для него серьезное и озабоченное выражение, — но, пойми меня правильно, молод я еще, чтоб над книжками корпеть! Помнится, ты и сама не раз говорила, что грамоте обучиться никогда не поздно, верно? Учеба, как ни крути – ни верти, от человека никуда не денется, а вот молодость так быстро может пролететь, что и глазом не успеешь моргнуть. Обидно , да?

— И то правда, — поддержала друга Мари. – К примеру, я умею худо-бедно читать, да немножко писать, однако, книжек в руки все равно не беру, уж больно жалко тратить на них свое время! Главное – мы с Султаном любим друг друга, а в любви грамотность не шибко – то и нужна.

— Не переживай, Эльнара, — поспешил вмешаться Султан, увидев, как от слов простодушной Мари опечалилась его названая сестренка. – В жизни все еще сто раз может измениться! Кто знает, быть может, когда – нибудь я стану важным господином? Даром, что мое имя – Султан! А господам нет нужды обременять себя разными знаниями, ведь за них думают другие. Конечно, я не хочу сказать, что не собираюсь обучаться грамоте вообще, но это не к спеху.

— Совсем не к спеху, верно! — живо подтвердила мадам Сюсю, ласково поглаживая по выпиравшему из – под широкого суконного ремня с медной пряжкой и, за время праздной жизни заметно округлившемуся животу своего дружка, после чего, играя зелеными, словно весенняя листва, глазами, игриво добавила: Боюсь, как бы в погоне за грамотностью мой любимый нечаянно не отощал, а ведь мне так нравятся мужчины в теле!

Бедный хоршик был вынужден поплотнее запахнуть свой, доходивший ему почти до колен коричневый жакет, дабы дамы ненароком не обнаружили, как от недвусмысленных слов и близости все теснее прижимавшейся к нему Мари, мгновенно вздыбилась его, жаждавшая немедленного удовлетворения, плоть.

— Ну, хорошо, — уступила Эльнара красноречивым доводам дружной парочки, у которой на уме была лишь одна любовь, — надеюсь, к этому вопросу мы еще вернемся. Но сейчас прошу тебя, брат, дай мне слово, что пока мы находимся в королевстве Ланшерон, ты не станешь больше подвергать себя опасности, играя в какие – либо азартные игры?

— Куда деваться, даю, — уныло ответил враз погрустневший толстяк, но, заметив призывный блеск в глазах все еще льнувшей к нему подруги, быстро встряхнулся. – Обещаю, сестренка, больше не играть в азартные игры, благо, мне есть чем заняться! — и , целуя в лоб Мари, многозначительно добавил: Я не позволю тебе скучать, моя прелесть, это — моя самая главная задача!

Не успела Эльнара, приготовившаяся к долгим уговорам и увещеваниям, облегченно перевести дух, как в голову бедовой мадам Сюсю вдруг пришла замечательная, на ее взгляд, мысль, которой она тут же решила поделиться:

— Мы не будем, дорогая Эльнара, больше играть ни в какие игры! — торжественно начала свою речь бойкая женщина, а затем, сделав небольшую паузу, проникновенным тоном продолжила:

— Признаться, за последнее время мы с Султаном так сильно полюбили карточную игру, что отказ от нее для нас равносилен потере хорошего друга, а потому я предлагаю устроить по этому случаю достойный прощальный вечер. Мы затопим камин, зажжем свечи, сыграем нашу последнюю игру, и в ярком пламени камина предадим забвению то, что составляло одну из радостей нашей жизни в этом славном гостеприимном доме, после чего займемся подготовкой к свадьбе, до которой все руки никак раньше не доходили.

Восхищенный смекалкой невесты, хоршик, в душе сам жаждавший хотя бы еще разок сыграть в столь полюбившуюся ему игру, растроганно произнес:

— Свет глаз моих, если на то будет воля Всевышнего, и я когда – нибудь, как уже говорил, стану богатым важным господином, можешь не сомневаться, что ты всегда будешь оставаться для меня самой любимой женой!

— Что значит «самой любимой»? – недоуменно переспросила Мари.

— Мусульманину разрешено иметь до четырех жен, — важно пояснил толстяк, а затем гордо прибавил, — а ты, душа моя, будешь самой любимой женой! Я бы поклялся тебе в этом на Коране, да только его здесь нет.

— Но зачем, если ты женишься на мне, тебе нужны еще и другие жены? – продолжала допытываться настырная невеста.

— Так положено, — развел руками подданный хоршикского хана. — Все богатые люди на Востоке имеют по несколько жен. Однако тебе, солнце моей жизни, не о чем беспокоиться, ведь тебя я буду любить больше всех остальных.

— Ах, скажите, какая милость! – возмутилась ланшеронка, ни сном – ни духом не ведавшая о столь варварских, по ее мнению, обычаях. – И этому негоднику, этому ужасному сластолюбцу я отдала свое сердце?! Да я никогда в жизни не соглашусь делить постель с мужчиной, который собирается каждую ночь проводить с новой женщиной!

— Между прочим, я даже ни словом не заикнулся о гареме, хотя богатые мужчины на Востоке имеют не только несколько жен, а еще нередко и кучу наложниц! – попытался оправдаться Султан, но его слова вызвали новый взрыв негодования.

— А, так тебе и четырех жен мало?! Это ж надо было, о Господи, такому развратнику и сластолюбцу встретиться на пути беззащитной, доверчивой, добропорядочной женщины? Но ты не оставил меня, Боже, без своей милости и вовремя открыл мне глаза. Да свершится воля твоя, я ухожу!

Захлебываясь рыданиями, мадам Сюсю бросилась наверх собирать свои вещи. Донельзя обескураженный Султан отправился следом за ней, попутно пытаясь придумать слова, способные убедить чересчур ревнивую невесту в его несомненной правоте.

Искушение Генриха

Меж тем, оставшаяся внизу графиня Ангалесская также собралась было подняться на третий этаж, где располагались спальные комнаты, как вдруг вздрогнула, услышав за спиной легкий шелест женского платья. Обернувшись назад, она увидела неслышно появившуюся молодую особу, которую только вчера она приняла на должность фрейлины, поскольку предыдущая девушка неожиданно отказалась от места, сославшись на какие – то семейные неурядицы, из – за чего ей потребовалось срочно уехать из города. Новую фрейлину звали Регина.

— Позвольте, госпожа, проводить вас в ваши покои, — на мгновение склонившись в поклоне, служанка с видимым удовольствием выпрямила спину. – Полагаю, вы желаете сегодня пораньше лечь в постель, дабы как следует отдохнуть накануне предстоящего бала?

— Вы можете идти к себе, Регина. Я пока не хочу спать, — просто ответила Эльнара, вновь погрузившаяся в задумчивость после спешного ухода Султана и Мари.

— В котором часу прикажете быть, чтобы помочь вам отойти ко сну? – осведомилась фрейлина, весьма гордившаяся своей образованностью и грамотной речью.

— Мне не составит никакого труда уложить саму себя в постель, — чуть заметно улыбнулась графиня. – Хочу немного побыть одна, подумать о прошлом и настоящем, а вы, Регина, располагайте своим временем, как вам заблагорассудится. Наверное, это не так просто – привыкнуть к чужому дому? — сочувствующим тоном добавила Эльнара, вспомнив, как в первые дни их пребывания в старом замке она нередко страдала бессонницей, прислушиваясь к малейшим шорохам, невзначай нарушавшим ночную тишь.

— Я успела сменить столько мест, что для меня уже нет особой разницы, где жить, — беспечно ответила фрейлина и, не удержавшись, похвасталась: Придворные дамы – все, как одна, стараются переманить меня к себе на службу, ну а как откажешь добрым людям? Вот я и перехожу из одного замка в другой, совсем уж позабыла, что значит иметь родной дом.

— Прекрасно понимаю вас, Регина, — откликнулась враз погрустневшая Эльнара. – Три года назад я была вынуждена оставить отчий кров, а потом и вовсе покинула свою родину. Теперь даже не знаю, увижу ли я когда – нибудь еще родную степь, огромные бескрайние просторы которой зимой надежно укрывает от холода богатый снежный покров, весной украшает ковер из ярких красных тюльпанов, летом овевают ветра, повсюду разнося горьковатый запах полыни, а осенью щедро поливают дожди, словно само небо льет горькие слезы, прощаясь с караванами птиц, улетающими на зиму в теплые края?

— Очень тоскую по неповторимым запахам степи, по тем звукам, что наполняют ее жизнью. Все это мне часто снится по ночам, не могу наглядеться, не могу надышаться, а потом просыпаюсь и понимаю, что это был просто сон, — печально закончила Эльнара и, попрощавшись с фрейлиной, грациозным движением руки подобрала свои пышные юбки и отправилась наверх, в роскошные покои, где ее, увы, никто не ждал.

Регина проводила юную графиню долгим недоумевающим взглядом.

— Никак моя новая госпожа от праздной жизни с ума сошла! Как можно, находясь в здравом рассудке, тосковать по какой – то степи или по тюльпанам? Вот я, к примеру, терпеть не могу эти цветы, а от запаха полыни тут же чихать начинаю! Да только кто ж сумеет понять этих чужестранцев? Кажется, зря я послушалась герцогиню Шепетон и попросилась на службу в сей странный дом, где даже не с кем поговорить!

Передернув худыми, острыми плечами, неслышными шагами фрейлина спустилась вниз, надеясь, что, может быть, на кухне удастся поживиться хоть какими – нибудь новостями, дабы приятно провести оставшийся вечер.

В это самое время в роскошную гостиную придворной гранд – дамы, герцогини Кристины Шепетон, вошел Его Величество король Генрих VI. Государь находился в хорошем расположении духа, что тотчас же ревниво отметила фаворитка, которую монарх после новогодних праздников вдруг стал навещать гораздо реже обычного.

— Рад видеть вас в добром здравии, сударыня! — поприветствовал король хозяйку дома. – Вы как всегда обворожительны, а этот элегантный лиловый наряд особенно удачно подчеркивает красоту ваших небесно – голубых глаз, от вас просто невозможно отвести взгляд!

— Вы — самый галантный кавалер во всем нашем славном королевстве, государь, да дарует вам Господь долгие лета счастливой и беззаботной жизни!

Кристина Шепетон сделала изящный реверанс.

— Однако в столь сложном и весьма ответственном деле, как управление королевством, обходиться без забот никак не получается! – рассмеялся король и затем добродушным тоном произнес: Надеюсь, я не слишком вас обеспокоил, явившись в такой довольно поздний час?

Фаворитка, бросив быстрый взгляд на каминные часы, не удержалась от упрека:

— Еще совсем недавно, Ваше Величество, вы вовсе не находили этот час слишком поздним, — но, заметив, как легкая тень недовольства пробежала по благородному лицу могущественного монарха, тут же поправилась: Я хотела сказать, государь, что двери моего дома для вас всегда открыты. Ваше лестное внимание способно по – настоящему обрадовать и даже осчастливить любого из ваших подданных. А уж у меня так просто кругом идет голова!

— Надеюсь, это обстоятельство все же не помешает вам присутствовать на завтрашнем балу, сударыня? – чуть смягчившись, ответил король. – Я к вам и заехал, собственно, для того, дабы убедиться, что вы намерены украсить своим присутствием наш замечательный праздник, на который по традиции приедет множество гостей.

— Вы навестили меня, Ваше Величество, только лишь по этой причине?! – не веря собственным ушам, переспросила потрясенная фаворитка, до того мгновения пребывавшая в абсолютной уверенности, что король навестил ее, чтобы провести эту ночь с ней, как то частенько у них бывало до злополучного новогоднего бала, когда он вдруг потерял голову от чужестранки, волею случая спасшей ему жизнь.

— Я был бы рад, сударыня, уделить вам должное внимание, однако, к великому сожалению, даже обладающий всей полнотой государственной власти человек, не всегда может принадлежать самому себе! — с достоинством ответил государь. – Между тем, первые гости уже прибыли во дворец, и мне необходимо позаботиться о том, чтобы их всех хорошо разместили.

— Наверное, в их числе и ваш кузен, король Франции Карл Прекрасный? – нарочито безучастным тоном спросила внезапно побледневшая герцогиня.

— Нет, почему – то на этот раз брат задержался с выездом из Парижа. Я жду его завтра, к началу праздника, — сказал Генрих Бесстрашный, удивляясь бледности лица любовницы, что с ее стороны, как правило, являлось признаком достаточно сильного волнения.

— Так, значит, Ваше Величество, сегодня вы крайне заняты? – задумчиво произнесла хозяйка дома, возвращаясь к прежней теме.

— Увы, сударыня! — приподнимаясь с роскошного позолоченного кресла, подтвердил монарх. – Однако уже довольно скоро мы увидимся с вами вновь.

— В торжественной обстановке, при огромном скоплении народа, когда на вас будут устремлены глаза всех присутствующих на балу гостей? — с горькой иронией улыбнулась Кристина, но тут же, опомнившись, умоляющим жестом сложила руки на груди: Генрих, прошу вас, останьтесь сегодня со мной! На дворе нынче стоит такая непогода, что в мою душу невольно закрадывается какой – то страх. Я чувствую себя очень одинокой и несчастной.

— Ну, полноте, герцогиня, — ободряющим тоном сказал король. – В замке достаточно много слуг, способных защитить вас от любой опасности.

— Вы отлично понимаете, государь, что я совсем не это имела в виду! — чересчур резко возразила герцогиня.

Но уже в следующую секунду ее взор затуманился, дыхание участилось и, исполненным трепетной страсти голосом, опытная кокетка прошептала:

— Вам ни за что не удастся убедить меня, дорогой Генрих, что моя чистая искренняя любовь совершенно не трогает вас, что вы так же, как и я не тоскуете по нашей близости, при одном воспоминании о которой все мое тело тотчас же пробирает сладостная дрожь, настолько впечатляет меня ваша неотразимая мужская мощь!

После многозначительной паузы она продолжила:

— О, мой обожаемый государь, в ваших крепких, но ласковых объятиях я всегда уподобляюсь мягкому воску, которому вы безо всякого труда можете придать любую, угодную вам форму, а ваши нежные, упоительные поцелуи позволяют мне ощутить себя счастливейшей из женщин! Знайте и помните, я ваша навеки и душой, и телом!

Кристина взволнованно замерла, прикрыв длинными густыми ресницами заблестевшие в предвкушении скорой победы глаза, и, призывно приоткрыв твердые розовые губы, которые в часы свиданий с любовником ей частенько приходилось незаметно покусывать, дабы придать им более завлекательный вид, поскольку она знала, что король терпеть не мог целовать дам, наносивших на губы губную краску.

Какое – то мгновение Генрих Бесстрашный, за последнее время изрядно изголодавшийся по женской ласке, колебался, глядя на женщину, готовую без промедления упасть в его объятия, но потом перед его мысленным взором возникло красивое лицо с маленьким точеным носиком, удивительными раскосыми глазами, таившими в себе некую загадку, и нежным вишневым ртом. Из его широкой, могучей груди невольно вырвался глухой стон вожделения, стоило ему представить себе сладость и податливую мягкость этих чувственных пухлых губ, совершенно сводивших его с ума, вынуждая чуть ли не каждую ночь спускаться в фехтовальный зал, где он, дабы укротить плоть и заснуть, доводил до полного изнеможения себя и своего камергера.

Истолковав по – своему этот стон, обрадованная герцогиня тут же тесно прильнула к могучему, все еще немного подрагивавшему телу, одновременно пытаясь расстегнуть пряжку украшенного драгоценными камнями ремня. Под натиском ее крепких, уверенных рук один из камней откололся и больно оцарапал кисть чересчур спешившей женщины. Из ранки закапала кровь неестественно — алого цвета. Фаворитка испуганно вскрикнула. Ее громкий, пронзительный голос привел в чувство короля.

По его недоумевающему и несколько отстраненному взгляду опытная придворная дама тотчас догадалась, что вовсе не она вызвала в государе столь страстный стон нетерпимого вожделения. Мысленно проклиная себя за досадную оплошность, а любовника – за неверность, Кристина страдающим голосом попросила короля помочь ей добраться до ее покоев.

Генрих легко поднял на руки довольно рослую женщину, все еще надеявшуюся пробудить в нем хоть какое – то желание, однако, государь поспешил передать ее на попечение фрейлинам, которые дружно сбежались на жалобные стоны госпожи. Убедившись, что ее жизни ничто не угрожает, король тут же попрощался, пообещав с утра пораньше прислать слугу, дабы справиться о здоровье герцогини, а после отъезда гостей – навестить лично. Как только любовник ушел, крайне огорченная несостоявшимся нынче свиданием, Кристина со злостью отбросила в сторону длинную белую повязку, которую, пока в доме находился государь, фрейлины показательно долго накладывали на ее пораненную руку, и прогнала всех слуг вон из своих покоев, обставленных с помпезной роскошью.

Покинув дом герцогини Шепетон, Его Величество король Генрих VI решил несколько повременить с возвращением во дворец и, отпустив двух сопровождавших его пажей, не торопясь, дабы не привлекать к себе ненужного внимания каких – либо припозднившихся горожан, направил своего коня к замку графини Ангалесской.

Уже далеко не в первый раз он приезжал сюда, когда добропорядочные ланшеронцы как правило видели десятые сны, и, спешившись с коня, подолгу стоял, устремив нежный, тоскующий взгляд на окна спальни своей любимой. Воображение рисовало ему широкую старинную низкую кровать, застеленную белоснежным шелковым бельем, на которой, разметав на пышных подушках длинные черные волосы, невыразимо сладким сном спало невинное юное создание, поразившее его, опытного зрелого мужа, буквально до глубины души своей необыкновенной чарующей красотой, добрым сердцем и тонким умом.

Эльнара, которую с легкой руки государя жители столицы называли не иначе, как Краса Востока, абсолютно отличалась от всех женщин, что встречались Генриху прежде на его жизненном пути, богатом и боевыми, и любовными победами. Это касалось не только внешности, хотя хрупкостью и миниатюрностью сложения графиня Ангалесская действительно заметно выделялась в толпе ланшеронских придворных дам, для которых были характерны высокий рост и пышные формы, но прежде всего ее женской сути, позволявшей Генриху ощущать себя рядом с Эльнарой не могущественным монархом, от которого практически всегда ждут каких – то особых милостей или богатых даров, а мужчиной, способным на благородные и мужественные поступки, чистую и возвышенную любовь. Ведь, несмотря на свое высокое положение, воспринимавшееся многими людьми едва ли не вершиной человеческого счастья, он отчаянно нуждался в любви.

Очень долго Генрих искал любовь, ошибался, разочаровывался, но все же продолжал надеяться, что где – то на белом свете есть его половинка, предназначенная ему самим небом. И вот он встретил свою единственную, но никак не мог решиться признаться ей в чувствах. Что – то останавливало его от решительного шага, вынуждая терпеть эту мучительную пытку душевными терзаниями.

Всякий раз, подъезжая под покровом сумерек к замку графини Ангалесской, влюбленный король надеялся увидеть в окне хотя бы тень юной красавицы, чтобы потом, вернувшись в свой огромный и одинокий дом, попытаться представить себе, как она могла выглядеть в этот вечер, чем занималась, с кем общалась, о чем думала, оставшись наедине с собой? Конечно, государь здесь бывал и в дневные часы, однако, он не мог позволить себе слишком часто навещать молодую незамужнюю особу, дабы понапрасну не запятнать ее доброе имя.

Не обращая никакого внимания на усилившуюся к ночи снежную пургу, долго стоял Генрих, придерживая за поводья своего нетерпеливого скакуна, у запертых ворот старинного замка, в котором не светилось ни одного окна. Даже сторожевые собаки попрятались в свои будки от резкого пронизывающего ветра, а королю разгулявшаяся метель, казалось, была нипочем. Прекрасно понимая рассудком, что уже слишком поздний час, он все – таки надеялся, после пережитого в доме герцогини Шепетон сильного волнения, хотя бы мельком увидеть Эльнару и, наконец, ощутив себя так, будто на его плечи разом свалились все беды мира, Генрих Бесстрашный грузно опустился в седло и медленным шагом направил коня в сторону дворца. В эту стылую, на редкость холодную ночь лишь одна мысль отчасти утешала опечаленного государя, что завтра во время праздничного бала он сможет увидеть свою любовь и даже, быть может, пригласить ее на танец.

Ни сном – ни духом не подозревавшая о ночных прогулках короля к ее дому, в этот час в замке, на широком низком ложе, искусно украшенном затейливой резьбой, разметав на белых подушках густые черные волосы, спала Эльнара, в уютных старинных покоях, надежно хранивших тайны не одного поколения благородного рода Ангалесских. И снился ей удивительный сон.

Поросшая травой, безлюдная равнина, посреди которой одиноко возвышается каменная башня, у основания достаточно широкая, а кверху ссужающаяся. В разных местах башни выдолблены небольшие отверстия, по – видимому, заменяющие окна. На открытой площадке, расположенной под самой крышей, висят девять медных, потемневших от времени колоколов разной величины. Вдали чернеет густой лес, за ним клонится к закату уставшее солнце, напоследок освещая небо бледными и багровыми лучами, а внутри башни царит зловещая тишина.

Запертая в маленькой темной каморке Эльнара испуганно вздрагивает от громкого звона колоколов, внезапно зазвучавших прямо над ее головой. Беспомощно оглянувшись по сторонам, она бросается к зарешеченному оконцу и видит, как из густой чащи леса на статном вороном скакуне с белой отметиной на лбу выезжает Сержио, одетый в тяжелые рыцарские доспехи. Пригнувшись к холке коня, он мчится по направлению к башне с мечом в руках.

Звон колоколов все нарастает, вселяя в душу пленницы страх. Она мечтает, чтобы любимый как можно скорее освободил ее, но в то же время безумно боится за него. Ее тревога оказывается не напрасной. Вдруг, когда Сержио уже преодолевает большую часть пути, перед ним, словно из – под земли вырастает какое – то странное войско, облаченное в длинные черные одеяния, стянутые на талии красными поясами. У всех воинов холодные и узкие, как лезвие остро отточенного кинжала глаза, на смуглые обветренные лица красной краской нанесены тонкие продольные полоски, их наголо обритые головы туго облегают черные платки, короткие концы которых воинственно свисают с одного бока, в руках у каждого – длинная, немного изогнутая сабля.

Колокола смолкают, и в наступившей тишине отчетливо слышны звуки скрещивающегося оружия. С первого удара Сержио удается уложить на землю сразу нескольких воинов, но силы явно неравны. Этот жестокий бой отзывается острой болью в сердце Эльнары. Она становится на колени, повернувшись лицом к востоку, и молится, умоляя Всевышнего помочь ее возлюбленному. Вдруг распахивается дверь и на пороге комнаты появляется Его Величество король Генрих VI. Ни слова не говоря, он подхватывает на руки Эли и бегом спускается с ней по винтовой лестнице с высокими крутыми ступеньками. В мгновение ока они оказываются на заднем дворе, где, нетерпеливо перебирая копытами, стоит у привязи государев конь.

Потрясенная этими быстрыми событиями, Эльнара умоляет короля помочь Сержио отбиться от врагов, на что он не терпящим возражений тоном ей отвечает : «Этим людям нужен не он, а ты. Мой долг – уберечь тебя от опасности, а значит, поскорее увезти отсюда». Не дав девушке опомниться, Генрих сажает ее на коня и вместе с Эльнарой мчится в противоположную продолжающемуся бою сторону. Его железные объятия не позволяют ей даже пошевельнуться, а бьющий прямо в лицо ветер заглушает все ее мольбы, обращенные к государю.

Неожиданно шум ветра стихает, и его сменяет красивая лирическая мелодия. С большим изумлением Эльнара видит себя уже совсем в другом месте, как будто бы она стоит на большом, торжественно украшенном помосте, воздвигнутом на площади перед королевским дворцом. За ее спиной играет оркестр, а рядом с ней стоят кардинал Сарантон и незнакомая Эли женщина с добрым улыбчивым лицом, прижимающая к груди младенца, завернутого в голубое одеяльце. Эльнара одета в белое подвенечное платье, обшитое по низу бриллиантами. С ее волос, уложенных в замысловатую прическу, ниспадает длинная фата, шлейф которой придерживают две хорошенькие малышки, своими румяными личиками и золотистыми локонами напоминающие спустившихся с небес херувимов.

К помосту ведет высокая, украшенная множеством цветов лестница. По ней, гордо развернув могучие плечи, поднимается, одетый в расшитый драгоценностями наряд, король Ланшерона Генрих Бесстрашный. Его восторженно встречает заполнившая всю площадь толпа съехавшегося со всех концов страны празднично наряженного народа. Оркестр начинает играть туш, но внезапно музыка смолкает. Откуда ни возьмись перед помостом появляется бушующий водопад. Прохладные брызги воды попадают на лицо и платье невесты, но она продолжает оставаться на том же месте, с наслаждением вдыхая свежий воздух, от которого невольно кружится голова. Тем временем непонятно куда сами собой исчезают оркестр, кардинал Сарантон, женщина с младенцем на руках, девочки- херувимы.

Уже ступивший на последнюю ступеньку лестницы, Генрих остается по другую сторону водопада. Его побледневшее и враз осунувшееся лицо выражает полное отчаяние. Он хочет броситься в воду, дабы вопреки судьбе преодолеть разделившую их преграду, но вдруг видит, как Эльнара поднимается куда – то ввысь, постепенно сливаясь с медленно плывущими по небу белоснежными облаками, под торжественный бой провожающих ее курантов.

Сладко потянувшись, Эльнара открыла глаза. Вдалеке раздавался бой установленных на главной башне города больших часов. За окном зачиналось утро.

День трубадура

По традиции, сложившейся с незапамятных пор, ежегодно в первый день весны жители королевства Ланшерон отмечали праздник, именуемый Днем трубадура. Правда, к тому времени, о котором здесь идет речь, настоящих трубадуров, то бишь поэтов – певцов, прославляющих рыцарство и любовь, в стране, к сожалению, почти не осталось, как, впрочем, и кавалеров, за особые заслуги перед отечеством удостоенных высочайшей милости – почетного звания рыцаря, однако, сама традиция сохранилась.

В сей знаменательный день трубадуры, многие из которых успели уже перешагнуть почтенный полувековой рубеж, собирались в столице королевства, дабы отдать дань уважения былому – славной эпохе отважных рыцарей и прекрасных дам. Когда – то ряды этих признанных мастеров слова насчитывали не одну сотню человек. Круглый год колесили они по всей стране, являясь самыми желанными гостями, как в замках знатных вельмож, так и в хижинах простых ланшеронцев.

В своих балладах трубадуры воспевали мужество рыцарей, настолько могучих духом и телом, что порой небольшими отрядами, а то и вовсе в одиночку они обращали в позорное бегство врага, намного превосходившего их численностью, воинской выучкой и амуницией. Сонеты и серенады, написанные странствующими поэтами, не раз помогали не приученным вести складные светские речи суровым рыцарям, а также только вступающим во взрослую жизнь робким, неопытным юношам, как нельзя лучше объясниться в своих чувствах, пробуждая в сердцах красавиц, склонных к капризам и кокетству, огонь ответной нешуточной страсти. Имена лучших трубадуров в королевстве знали и стар, млад.

Времена изменились. Отважных рыцарей – одиночек незаметно потеснила хорошо обученная, постоянно действующая армия, отдельные отряды которой, сменяясь каждые полгода, день и ночь надежно охраняли границы государства от набегов врага. Прекрасные дамы, кокетливо прикрывавшиеся веерами при звуках серенады, внезапно прорезавшей вечернюю тишь под изящными балконами, увитыми виноградною лозой, состарились и погрузнели, а новое поколение ланшеронок уже не обладало тем тонким искусством обольщения, что у кавалеров прошлого вызывало учащенное сердцебиение, стоило им увидеть как бы ненароком мелькнувший перед ними носок прелестной туфельки очаровательной незнакомки.

Изменились, огрубели нравы. Поменялись приоритеты. Год от года королевство Ланшерон становилось все крепче и богаче, со временем почти прекратились набеги внешнего врага, люди зажили мирной и достаточно сытной жизнью. Однако сытость тела исподволь породила обнищание духа. Славная эпоха отважных рыцарей и прекрасных дам медленно, но неотвратимо уходила в прошлое.

В городах, избалованные праздной жизнью и не особо обремененные долгом перед отечеством ввиду наличия постоянно действующей армии, кавалеры откровенно скучали, а если и желали любви, то только быстрой, безо всяких хлопот, головной боли и ухищрений. Впрочем, поголовно помешанные на модных туалетах и прическах, дамы, в свою очередь, и не возбуждали к себе высоких чувств.

Проживающая на селе молодежь также стремилась к лучшей доле и все чаще отдавала предпочтение каким – либо серьезным ремеслам, способным обеспечить ее надежным куском хлеба, к коим искусство трубадуров явно не относилось. А потому его участь была предрешена: у доживавших свой век странствующих поэтов не оказалось последователей. Теперь их можно было услышать только на больших празднествах, одним из которых являлся День трубадура.

В прежние добрые времена в сей замечательный день, вымощенная доставленным из Франции гладким провансальским булыжником, главная площадь Ластока почти полностью заполнялась виновниками торжества, облаченными в парадную одежду. Какая бы погода ни стояла на дворе, они всегда были одеты в пошитые королевскими портными одинаковые ярко – красные камзолы со сверкавшими на солнце позолоченными пуговицами и золотым позументом на обшлагах расширявшихся книзу рукавов. Этот традиционный наряд дополняли широкополые мягкие шляпы, украшенные перьями павлина.

Длинными стройными рядами поэты – певцы дружно выстраивались на площади, лицом к королевскому дворцу, и хорошо поставленными голосами исполняли написанный еще в прошлые века неизвестным автором Гимн трубадуров, с которого всегда начинался этот славный праздник, собиравший множество народа из всех уголков страны. В эти дни жители столицы вынуждены были тесниться и терпеть прочие неудобства, поскольку не было в Ластоке, наверное, ни одного дома, куда бы не устремлялась многочисленная родня из глубинки, раз в год, аккурат ко Дню трубадура, вдруг вспоминавшая о существовании своих столичных родственников, обреченно ожидавших предстоящее столпотворение и хаос, которыми неизменно сопровождался приезд дорогих гостей. Однако все неприятности забывались, стоило только начаться главному действу.

Уже с утра все подступы к площади были напрочь забиты неуклюжими крестьянскими подводами, добротными ландо зажиточных городских купцов и преуспевающих ремесленников, и элегантными экипажами знати. Балконы и крыши окрестных домов грозили обвалиться под тяжестью заполнявшего их народа. Счастливые ребятишки гроздьями висели на деревьях, нещадно обдирая рукавицы, и пугая своим шумом и весельем важно расхаживающих по карнизам голубей.

Изнеженные благородные дамы зябко кутались в манто и прятали руки в изящные муфты, статные горожанки тщательно, с чувством собственного достоинства, расправляли складки на своих удлиненных по последней моде суконных накидках и бросали косые взгляды на приземистых, розовощеких крестьянок, укутанных в большие пуховые шали, крест – накрест перевязанные на спине, отчего их юбки, пошитые из толстой грубой ткани, на поясе чересчур сильно стягивались, а на бедрах слишком топорщились, невольно притягивая к себе взоры любителей пышных форм.

Щегольски одетые кавалеры нарочито оживленно переговаривались друг с другом, делая вид, будто все происходящее их мало интересует. Временно оказавшиеся без присмотра своих сварливых жен, собирались в тесный кружок ремесленники и, распивая под укрытием какой – нибудь колымаги бутыль крепкого рома, вполголоса обсуждали между собой очередное подорожание кожи, шерсти и пушнины, что многих из них очень ощутимо било по карману. Беззаветно преданные золотому тельцу, неповоротливые купцы в мохнатых, волочащихся по земле шубах, не желая понапрасну терять драгоценное время, вели отчаянные торги со съехавшимися на праздник из окрестных деревень крестьянами по поводу будущего урожая гречихи и зерна. Не привыкшие к суете и быстрым решениям, крестьяне недоверчиво слушали бойкие речи купцов, пытаясь найти в них какой – нибудь подвох или обман.

Однако, будучи немало наслышаны о ловких городских мошенниках, они часто отвлекались от разговора, проверяя, на месте ли их, припрятанный, как правило, за пазухой мешочек с деньгами, и ни сном ни духом не подозревая, что своим беспокойством они как раз – таки привлекают внимание тех самых мошенников, выглядевших в действительности отнюдь не так, как это себе представляли наивные труженики полей, из – за чего они подчас возвращались в родные места не только без обещанных домочадцам городских гостинцев, но и без единой монетки в кармане. Впрочем, до грабежа дело не всегда доходило.

Ровно в двенадцать часов дня главную площадь города оглашал мощный сигнал королевского горна, возвещавший о начале долгожданного праздника. Людская суета мгновенно стихала, даже глядельщики, по долгу службы вечно шныряющие в толпе, выискивая нарушителей порядка, на время останавливали свое движение и, вытянув руки по швам, внимали приветственной речи Его Величества короля. Правда, обычно она длилась довольно недолго, поскольку государю и самому не терпелось поскорее насладиться высоким искусством странствующих поэтов, ряды которых буквально на глазах с каждым годом все больше редели. Жаждавшая зрелищ толпа в едином порыве восторженно кричала: «Виват, король!», но стоило только раздаться первым звукам Гимна трубадуров, как на огромной площади, до отказа заполненной народом, словно по мановению волшебной палочки вновь воцарялась тишина.

Конечно, нынче все сильно изменилось и, вместо прежних нескольких сотен человек, занимавших собой добрую часть столичной площади, на ней в две сиротливые шеренги выстраивалась пара дюжин доживавших свой век певцов прекрасной романтической эпохи. Обветшали и выцвели их некогда роскошные, ярко – красные камзолы, потускнели позолоченные пуговицы, щегольские павлиньи перья на порядком изношенных шляпах заменило обычное гусиное перо, но все та же молодецкая стать ощущалась в их гордой осанке, широком развороте плеч, на которые прихотливой волной ниспадала копна густых, серебристых локонов, а в мудрых и уже выцветших глазах светилась неподдельная гордость за дело, которому они посвятили свою жизнь.

Гимн трубадуров, воспевавший любовь к родной земле, мужество и отвагу ее героических сынов, красоту, верность и щедрость сердца ее дочерей, пробуждал в людях самые лучшие качества души и позволял им ощутить себя единым сплоченным народом. Подобно древним грекам, во время проведения Олимпийских игр накладывавших строжайшее вето на все войны, ланшеронцы в День трубадура прощали друг другу нанесенные им ранее обиды, забывали обо всех ссорах и разногласиях, возвращали старые долги, не сквернословили и не злоупотребляли вином. На всех подарках, которыми в этот день они по традиции обменивались друг с другом, обязательно изображалась лира, как символ творчества и вдохновения трубадуров Ланшерона, предпочитавших держаться особняком, в отличие от их соседей — французов, что беспечно колесили по всем близлежащим странам.

Подобно парящей в небе птице, гордо и величаво летел над Ластоком стройный хор сильных, хорошо поставленных голосов, к которому постепенно присоединялись голоса всех присутствовавших на площади жителей и гостей столицы, подчас невольно вызывая у приглашенных на это празднество правителей соседних стран чувство затаенного страха перед единством и силой духа народа Ланшерона. После торжественного исполнения Гимна перед собравшимися выступали наиболее именитые трубадуры, а затем небольшими группами по три – четыре человека они расходились по улицам города, чтоб порадовать своим искусством всех тех, кто по каким – либо причинам не сумел попасть на главную площадь Ластока.

Трубадуры медленно продвигались вперед, окруженные плотной толпой почитателей их таланта, но стоило только в каком – нибудь окошке мелькнуть хорошенькому женскому личику, как один из них тут же останавливался, чтобы исполнить волнующую романтическую серенаду и, хоть песня была обращена к прекрасной незнакомке, вызвавшей вдохновение и даже, быть может, страсть у ее исполнителя, каждая, услышавшая ее дама, в эти дивные минуты ощущала себя любимой, единственной и желанной.

А если на пути трубадуров попадалась парочка нечаянно повздоривших между собой кавалеров, вот – вот готовых в пылу безудержного, но не всегда оправданного гнева, скрестить незамедлительно свои острые шпаги, они, не сговариваясь, тотчас выстраивались в ряд и исполняли балладу, воспевавшую не только героизм и недюжинную силу рыцарей прошлого, но их мудрость и трезвость мысли, позволявшие им сохранять хладнокровие и отделять зерна от плевел в, казалось бы, самых тяжелых, безвыходных обстоятельствах. После исполнения баллады, пристыженные столь деликатным образом кавалеры, как правило, мирно расходились в разные стороны и даже порой обменивались дружеским рукопожатием, а трубадуры неспешно шли дальше. Праздничные гуляния обычно продолжались до глубокой ночи, но воспоминания о них еще долго согревали теплом сердца всех ланшеронцев, ощущавших закономерную гордость за свою принадлежность к великой и богатой талантами нации.

Всех этих чудесных подробностей, разумеется, не знала и не могла знать графиня Ангалесская, всего лишь несколько месяцев назад впервые ступившая на благословенную землю королевства Ланшерон. Только по этой причине, занятая подготовкой к праздничному балу, Эльнара позволила себе пропустить главное действо, как всегда ровно в полдень развернувшееся на столичной площади, куда, правда, не преминули отправиться уже успевшие помириться Султан и Мари. Этим, сами того не ведая, они очень сильно обидели Регину, привыкшую чувствовать себя едва ли не вторым лицом практически в любом из домов, где ей когда – либо доводилось служить, с которым приходилось даже главе семейства считаться, если госпожа вдруг оказывалась чересчур избалованной, взбалмошной дамой. Раздосадованная таким невниманием к ее персоне, фрейлина не захотела идти на праздник одна, однако, в душе затаила нешуточную обиду на влюбленную парочку, и без того вызывавшую у нее глухое раздражение своими нежными отношениями.

В свою очередь, графиня Ангалесская, будь на то ее воля, также осталась бы в этот день дома, но уже по другой причине. Она не любила лишний раз появляться в светском обществе, весьма напоминавшем ей многолюдный и шумный перистанский базар, от которого оно отличалось, пожалуй, лишь тем, что здесь на всеобщее обозрение выставлялись не товары, а люди, соперничавшие друг с другом роскошью и изысканностью своих туалетов, украшений, причесок. А уж юную безродную чужестранку, столь обласканную королевской милостью, придворные Генриха Бесстрашного всегда оглядывали с особым пристрастием. Конечно, свободолюбивую дочь степей мнение света не слишком волновало, но ей не хотелось огорчать государя, желавшего, чтобы она присутствовала на празднике. А потому ясным солнечным днем графиня Ангалесская отправилась в королевский дворец на бал, посвященный Дню трубадура.

Казалось бы, еще вчера на улице бушевала неистовая метель, заставляя сердце сжиматься от нечеловеческой тоски, и вынуждая все живое искать укрытие от холодного пронизывающего ветра, а уже сегодня, как будто устыдившись за свой недавний жестокий разгул, на крышах домов под лучами щедрого солнца спешно таял снег, радуя горожан нежным звучанием первой весенней капели. Ветви чуть ли не всех деревьев оказались вдруг заняты весело чирикающими воробьями, время от времени снисходительно поглядывавшими вниз на голубей, озабоченно ступавших по земле в поисках пшена или хотя бы чистой лужицы.

Явственный аромат стремительно приближающейся весны кружил ланшеронцам головы похлеще всякого вина, внушая надежды на добрые перемены в судьбе, и вызывая такой подъем духа, что им сейчас могли бы позавидовать даже их далекие могучие предки. И пусть в природе все идет своим, раз и навсегда установленным ходом, и каждый год наступает весна, к ее приходу невозможно привыкнуть, как невозможно просто привыкнуть к любви, недаром весну принято считать порой любви. А если бы не вчерашняя метель, в одночасье захватившая город в снежный плен, из которого его ранним утром высвобождали добросовестные уборщики, то можно было бы сказать, что в нынешний год вместе с Днем трубадура в столицу королевства вошла весна. Впрочем, она уже направила гонцов и обещалась со дня на день прибыть сама во всей своей необыкновенной красе.

Меж тем, после торжеств, состоявшихся на главной площади Ластока, огромная толпа народа мощным потоком хлынула на улицы празднично украшенного города, буквально в считанные минуты заполонив собой все дороги и прочие свободные пространства. При этом многие жители и гости столицы, дабы успеть послушать всех трубадуров, беспрестанно переходили с одной улицы на другую, создавая ощущение полнейшего хаоса, от которого у бедных глядельщиков, обязанных по долгу службы обеспечивать в Ластоке порядок и, согласно особому указу начальства, ни в коем случае не грубить празднично настроенному люду, просто кругом шла голова! Потея от усердия и быстрых передвижений, каждый из них в душе непрестанно молился Богу о том, чтоб этот день как можно скорее закончился, и все опять вошло в свое привычное русло.

Однако еще больше сочувствия в День трубадура вызывали к себе извозчики и кучера, которым очень больших трудов стоило отгонять от себя сон, дабы не прозевать своей очереди и не оказаться в самом хвосте тянувшейся вдоль каждой улицы длинной вереницы из всевозможных экипажей. Разумеется, всеми правдами и неправдами каждый из них старался пролезть вперед, чтобы при первой же возможности попытаться выехать в нужном направлении в надежде получить дополнительную награду за смекалку и усердие, что, безусловно, было возможно, но вместе с тем весьма и весьма затруднительно, в чем очень скоро пришлось убедиться кучеру графини Ангалесской, намертво застрявшему в одной из таких унылых, словно ненастный осенний день, очередей.

Этот кучер по имени Мучо был, в общем – то, довольно славный малый, но почему – то ему частенько отчаянно не везло. Вот и сейчас он умудрился пропустить вперед несколько находившихся позади них экипажей, а сам, будто заколдованный, уже битый час все топтался на одном и том же месте, благо, запряженные в пару низкорослые каурые лошадки имели на редкость очень спокойный и терпеливый нрав. Обиднее всего было сознавать, что до королевского дворца оставалось буквально рукой подать, но оживленно сновавший в окрестностях главной площади народ, никак не позволял им преодолеть это небольшое расстояние. Конечно, в другое время Эльнара бы запросто добралась до дворца пешком, но сейчас, опасаясь испачкать пышный бальный наряд, она была вынуждена оставаться в карете.

Сама того не замечая, Эльнара сидела, задумчиво устремив вдаль взгляд, затуманенный воспоминаниями о прошлом, и сложив ладошки лодочкой, как это обычно делают люди во время чтения молитвы. Эта необычная поза и изящный профиль ее нежного лица привлекли внимание одного дворянина, который, махнув рукой на сие поистине вавилонское столпотворение, оставил свой экипаж и отправился по нужному ему делу пешком, рассудив, что так будет гораздо благоразумнее и быстрее.

Эльнара вздрогнула от неожиданности, заслышав легкий стук в окошко ее кареты, а в следующее мгновение дверца распахнулась, и перед ней в не по — праздничному строгом, черном костюме появился дворянин, которого во время выезда двора на зимнюю охоту государь представил ей, как одного из самых ученых в королевстве людей. Тогда, в суматохе, графиня Ангалесская не запомнила его имени и сейчас невольно смутилась, не зная, как ей теперь к нему обращаться, но дворянин с аристократической непринужденностью исправил эту милую оплошность.

— Похоже, нынче небеса решили меня щедро одарить, ниспослав встречу с вами, прелестная графиня! – учтиво поклонился вельможа. – Я собирался было идти более короткой дорогой, но в последнюю минуту передумал и изменил путь, чтобы взглянуть вблизи на праздничную площадь. Однако, стоило мне увидеть вас, сударыня, как я позабыл обо всем на свете. К счастью, я еще помню свое имя. Позвольте же мне напомнить его вам: виконт Женюси, всегда к вашим услугам, — последовал новый, еще более изысканный поклон.

— Разумеется, я прекрасно помню вас, виконт, ведь Женюси – один из древнейших родов королевства Ланшерон, имя которого навечно вписано золотыми буквами в славную летопись страны! – дабы скрыть свое смущение, любезностью на любезность поспешила ответить Эльнара, отчасти знакомая с историей Ланшерона, благодаря беседам с Его Величеством королем Генрихом VI, а также некоторым современным источникам.

— О, я вижу, вы читали труд «Из глубины веков» герцога Эрцхауэра, ведь в этом редком издании род Женюси, к которому я имею честь принадлежать, действительно выделен особым золотым шрифтом! – оживленно воскликнул весьма польщенный виконт, не ожидавший от чужестранки столь глубоких исторических познаний.

Мысль о том, что лестное высказывание по поводу «золотых букв» было использовано графиней-чужестранкой просто, как метафора, ученому мужу почему – то в голову не пришла.

— Конечно, читала, виконт! — еще более смутившись, была вынуждена подтвердить графиня, не желавшая огорчать отрицательным ответом своего, заметно воодушевившегося собеседника, после чего поспешила сменить тему про разговора:

— Однако я вижу, виконт, что вы сейчас направляетесь в сторону, прямо противоположную дворцу. Не означает ли сие, что на праздничном балу вас нынче не увидит свет?

— К моему безмерному сожалению, сударыня, — ответил виконт. – Меня ждут крайне неотложные дела, о чем я намедни и предупредил Его Величество короля, дабы он не пенял мне за мое отсутствие на балу. Но, увидев вас, я, признаться, засомневался в том, так ли уж важны, ожидающие меня дела, в сравнении со счастьем беседовать с вами, и даже более дерзким мечтанием – приглашением вас на танец? Однако я уже далеко не юноша, чтоб по несколько раз за день менять свои решения, а потому, как говорят французы, «а ла гэр ком а ла гэр», или, на войне как на войне.

— Мне известно это выражение, виконт Женюси, поскольку как раз – таки сейчас я беру уроки французского языка, — улыбнулась Эльнара, удивляясь словоохотливости вельможи, не вписывавшегося в ее представление об ученых людях. – А вы, сир, если не ошибаюсь, одно время жили во Франции?

— Верно, жил, — на какое – то мгновение погрузившись в воспоминания, рассеянно откликнулся виконт, но затем быстро и горячо заговорил:

— Когда – то я даже собирался связать свою судьбу с этой страной, ведь во время правления Луи Непобедимого Франция снискала всеобщее уважение и признание! С ней считались монархи всех близлежащих государств, однако, после кончины мудрого, храброго, бесстрашного короля она, можно сказать, опять пришла в упадок. Я прожил там целых два года, надеясь быть полезным великой, как мне тогда казалось, стране, но, разочаровавшись, вернулся к себе на родину, — вздохнул дворянин и продолжил:

— Между нами говоря, графиня, французы – совершенно невыносимый народ! Все — от мала до велика, любят поболтать, а вот делом никто заниматься не хочет. Нет ничего удивительного в том, что они довели страну до ручки, — осуждающе добавил он, а потом вновь оживился:

— Этим болтунам и бездельникам следует брать пример с вас, сударыня! Ума не приложу, когда вы успеваете читать Эрцхауэра, изучать французский, и при этом еще достаточно свободно изъясняться на прежде незнакомом вам ланшеронском языке? Позвольте поцеловать вашу ручку, прелестная графиня. Поверьте, я безмерно восхищен всеми вашими талантами!

Их разговор опять принимал нежелательный для графини Ангалесской оборот. В душе она уже не раз пожалела, что не созналась сразу виконту в том, что никогда не читала этого злополучного герцога Эрцхауэра и, более того, что она действительно не помнила имени самого вельможи. Ведь за последние два месяца Эльнаре пришлось познакомиться с таким множеством людей, что на еженедельных приемах в королевском дворце у нее порой просто кругом шла голова от калейдоскопа мелькавших перед ней все новых и новых лиц. Вот так одна маленькая ложь повлекла за собой другую, и воистину прав был мудрый лекарь Пехлибей, когда, посмеиваясь в усы, говорил маленькой Эльнаре, прятавшей за спиной не разрешенную ей сладость: «Не умеешь, дочка, лгать – не лги, а уж, если солгала – готовься к неприятностям».

Досадуя на себя, графиня Ангалесская протянула свою руку для поцелуя и оглянулась по сторонам, пытаясь придумать, чем бы ей отвлечь виконта от обсуждения книги этого злосчастного герцога Эрцхауэра, дабы он не догадался о незнании ею, по – видимому, очевидных для всех прочих людей вещей, а самое главное – не заподозрил бы ее во лжи. И вдруг Эльнара вздрогнула всем телом, увидев в двух шагах от себя того, кого вот уже несколько месяцев она безуспешно, но настойчиво искала.

Эльнара сразу узнала умный взгляд красивых пронзительных серых глаз, благородный овал немного худощавого лица, каштановые волосы, доходившие до плеч, и на концах немного завивавшиеся. Сердце так сильно стучало, словно готово было вот- вот выскочить из груди, никаких сомнений не оставалось : перед ней стоял Сержио. Не замечая, что ее руку по — прежнему удерживает виконт Женюси, вообразивший, будто бы это он — виновник волнения красавицы – графини, своим поцелуем вызвавший не ускользнувшую от его острых глаз дрожь, пробежавшую по ее телу, Эльнара на миг прикрыла глаза, пытаясь прийти в себя, а в следующее мгновение с ужасом обнаружила, что Сержио опять исчез.

Вне себя от горя, Эльнара выбежала из кареты и бросилась в толпу. Кто – то случайно, но довольно больно задел ее локтем, кто – то наступил на подол бального платья, какая – то шепелявая цыганка, оценив наметанным глазом богатство ее туалета, настойчиво принялась уговаривать барышню позволить ей погадать. Но ошеломленная новой потерей, Эльнара ничего не замечала и не чувствовала, кроме огромной боли, невыносимо теснившей ей грудь, вынуждая хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

В какой – то миг ей показалось, что она нашла его, и с криком: «Сержио, постой, я прошу тебя!», Эльнара бросилась к мужчине, но, обнаружив, что обозналась, побежала дальше. Некий легкомысленный шутник преградил ей дорогу: «Остановись, красотка! Уж не меня ли ты ищешь? Между прочим, мое имя – Сержио!», но, натолкнувшись на ее невидящий и даже как будто бы обезумевший взгляд, поспешно посторонился, пропуская несчастную девушку, в которой вряд ли бы кто признал сейчас блестящую графиню Ангалесскую, настолько душевная боль исказила черты ее красивого лица.

Тяжело дыша и чуть покачиваясь на предательски ослабевших ногах, Эльнара вернулась к своей карете, сухо попрощалась с виконтом, и буквально рухнула на сидение. А в следующее мгновение экипаж, битый час топтавшийся на одном месте, внезапно тронулся. Весьма удивленный резкой переменой в настроении графини, виконт Женюси едва успел захлопнуть дверцу кареты и отскочить в сторону, поскольку, как следует отоспавшийся за время своего вынужденного простоя, Мучо теперь пытался обогнать другие экипажи, что ему, как ни странно, временами даже удавалось.

— Видать, колдовство утратило свою силу, — радостно думал суеверный кучер, поглаживая висевший на шее крестик. – Ох, недаром у нас в деревне говорили старики, будто в последний день зимы ведьмы собираются на шабаш обговаривать меж собой разные козни против людей, которые они начинают нам чинить с первого же весеннего дня, чтобы мы шибко не радовались наступающему теплу. Ведь для этих негодниц любая людская радость – все равно, что нож в сердце, вот они и воюют с нами, как могут! Вон, меня сколько продержали на одном месте твари летающие!

— Ну, дай – то Бог, чтобы на этом все мои беды закончились. Старики говорили, что ближе к лету ведьмы обычно меньше пакостят, потому как и им время от времени нужен отдых. А кто солнышко, да травку зеленую не любит? Все любят, даже пособницы сатаны! Но что это меня сегодня все на такие странные мысли тянет? Прочь, нечистая сила! Да не оставит меня своими заботами Господь, аминь! – Мучо поспешно перекрестился.

— Ах, зачем я только солгала виконту Женюси: сначала, что помню его имя, потом, будто бы читала герцога Эрцхауэра, о котором на самом деле я никогда и не слышала? – горестно размышляла про себя Эльнара, устремив в окошко кареты потухший, ничего не видящий взгляд.

Вроде бы, мелочь, пустое баловство, а вот как все в итоге обернулось. Всевышний наказал меня за ложь разлукой с Сержио, и теперь я уже не уверена, что наши пути с ним еще пересекутся. Какая же я все – таки глупая! Захотела показаться ученой дамой в глазах человека, который ничего в моей судьбе не значит, а сейчас направляюсь к людям, чуждым мне по воспитанию и жизненным понятиям. Уж лучше бы я осталась дома!

— Хотя, разве замок покойного графа Ангалесского есть мой настоящий дом? Так, случайная прихоть изменчивой судьбы, и не более. Ничего не хочу. В душе такая пустота, что если бы Аллаху было бы угодно отнять у меня сейчас жизнь, ни на мгновение не задумавшись, я бы безропотно положила голову на плаху и даже радовалась бы тому, что скоро мои земные мучения закончатся, а что меня ждет потом – уже не важно. На свете главное – любовь, и ее у меня нет. Наверное, Сержио не испытывает ко мне такой большой любви, как я к нему, если он даже не захотел ко мне просто подойти? А, может быть, ему не понравился мой пустой разговор с виконтом Женюси? Но ведь таковы все светские разговоры, от этого никуда не денешься!

— О, всемогущий Аллах, помоги своей неразумной дочери, объясни, как мне дальше жить? Впрочем, уже поздно о чем – то говорить, мы подъезжаем ко дворцу. Из чувства уважения и признательности к Его Величеству королю Генриху Бесстрашному я должна быть на балу, а еще нужно успеть придать своему лицу беззаботность и оживление. Ах, как же тяжела участь человека из светского общества, сплошная вечная игра!

Просторный королевский двор по случаю праздничного бала оказался заполнен всевозможными экипажами до отказа, так что Мучо, в последние годы отвыкший бывать в местах такого большого скопления народа, невольно замешкался, не зная, куда ему сейчас лучше свернуть с главной дороги. От растерянности кучер совершил непростительный промах, случайно огрев коротким ударом кнута чужого коня, как на грех оказавшегося рядом. Тот от неожиданности и испуга едва не сбросил наземь своего всадника.

С трудом удержав горячего арабского скакуна, незнакомец направился к карете графини Ангалесской. Его жгучие черные глаза в ярости метали молнии, уголки тонких губ подрагивали, а ноздри породистого носа хищно раздувались в предвкушении неотвратимой и скорой мести. Небрежным жестом откинув назад тщательно напомаженные черные кудри и окинув испепеляющим взором насмерть перепуганного кучера, он холодно и надменно сказал:

— Быстрее говори, ничтожный прах земли, кому сия карета принадлежит? Твой хозяин сполна мне ответит за ошибку дурного работника! Он, видно, приехал на праздничный бал, предвкушая веселье, однако, вряд ли этим его намерениям суждено осуществиться, так как я желаю немедленно скрестить с ним шпаги. Ну же, холоп, говори имя скорей, не то и твоя глупая голова сейчас полетит с плеч!

— Не скрою, сударь, уроки фехтования я лишь недавно начала брать по совету Его Величества короля Генриха Бесстрашного.

Перед донельзя разгневанным вельможей внезапно появилась графиня Ангалесская. При выходе из кареты роскошное манто графини распахнулось так, что ее нежная, белая грациозная шея, украшенная жемчужным ожерельем, невольно притягивала к себе взгляд, сбивая с толку и без того обескураженного дворянина, никак не ожидавшего, что ему придется иметь дело с дамой.

Государь считает, что в наши смутные времена каждому необходимо уметь постоять за себя. И это умение, как вижу, мне сейчас действительно на руку, ведь кое –чему, сир, я уже успела научиться! Вот только шпагу свою, к сожалению, я не захватила. Не думала, что она мне на балу может пригодиться. Но, надеюсь, во дворце я сумею подобрать для себя что – нибудь достаточно подходящее.

— Однако, есть ли в этом необходимость? По – моему, мадемуазель, вы напрасно тревожитесь! Да, признаться, и я уже вовсе не сержусь, — попытался выйти из создавшегося неловкого положения дворянин, с нескрываемым интересом оглядывая красивую чужестранку, в которой все: взволнованный голос, богатая мимика лица, быстрая жестикуляция выдавали страстность ее натуры, а это свойство обычно более всего привлекало его в женщинах, в коих сей опытный ловелас знал большой толк.

— Ну уж, нет! Соблаговолите, милостивый сударь, немного обождать, а я, в свой черед, постараюсь, сир, не отнимать у вас слишком много времени! – негодующе вскричала Эльнара, утратившая после недавней встречи с Сержио какой – либо вкус к жизни.

Прошу принять мои искренние извинения, что мы, сами того не желая, испугали вашего замечательного четвероногого друга! А теперь, сир, с вашего позволения, я пойду искать себе шпагу для предстоящего боя.

— Постойте, сударыня! Куда вы все время так торопитесь? Вы не назвали мне вашего имени и не даете возможности представиться вам, а между тем, я хотел бы как – нибудь уладить наш нечаянный спор.

— Разве перед лицом смерти имеет значение, кто кого убил? Оставим, сударь, этот пустой разговор! Я скоро вернусь, дождитесь меня! А иначе мне придется искать вас на балу, что было бы весьма нежелательно. Ведь лишняя огласка не нужна ни мне, ни, как я полагаю, вам, сир, да к тому же, согласитесь, некрасиво и нехорошо портить праздник добрым людям!

— Но вы, сударыня, намереваетесь испортить мне всю оставшуюся жизнь!

— Ах, о чем это мы говорим?! Уверяю вас, сир, пусть уроки фехтования я не столь давно начала брать, но кое – какими успехами в этом деле уже могу похвастаться! И если вас мучают угрызения совести по поводу предполагаемой вами чересчур легкой победы, советую выбросить их из головы, поскольку меня вовсе не так просто убить, как это может показаться на первый взгляд. А ежели, сударь, вас вдруг мой пол смущает, то я готова одеть на себя мужской плащ, либо камзол! — запальчиво возразила Эльнара и, смахнув с ресниц непрошеную слезу, тихо прошептала :

— О, как я хочу сейчас умереть, ведь без Сержио мне белый свет не мил! Я всегда очень любила жизнь, однако, больше не вижу в ней никакого смысла.

— Поверьте, мадемуазель, вы делаете меня несчастным! Поспешность хороша в страсти, но уж никак не в смерти. Не губите же ни себя, ни меня, одумайтесь, пока не поздно!

— Ах, оставьте ваши детские сказки, сударь! За разговором мы только время понапрасну теряем, нужно как можно скорее начинать бой. А вот всякие разбирательства, я полагаю, вполне могут подождать более подходящего часа.

— Однако, если один из нас нынче умрет, то с кем же другой будет потом объясняться? Смерть – единственная на свете вещь, которую, увы, невозможно исправить. Так не стоит, сударыня, помогать этой мерзкой, гадкой старухе, уже потирающей злорадно свои костлявые руки. Я предлагаю поговорить, а лучше – мир заключить!

— Да сколько можно нам ни о чем говорить? Лично для меня жизнь сейчас большого значения не имеет, а если в предстоящем бою вдруг погибнете, сир, вы, значит, такова ваша судьба! – сверкая взглядом, пылко произнесла Эльнара, не подозревая, как она бывает особенно хороша в гневе.

— Помилуйте, мадемуазель, я свою жизнь весьма ценю и не хочу с ней так просто расстаться, да и вам советую жить дальше назло врагам, или жизненным поражениям! — любуясь ее раскрасневшимся личиком, признался дворянин.

У всех людей время от времени случаются какие-то неприятности, но настоящий успех приходит лишь к тем, кто умеет всем сердцем верить! Я вижу, вы нынче чем – то огорчены, так позвольте вам дать ваш же совет: выбросите все из головы! Давайте, сударыня, не будем держать друг на друга обид, а лучше вместе отправимся на бал, благо он начался примерно час тому назад.

— Ах, я ведь совсем про бал позабыла, боюсь, как бы меня не потерял государь! – растерянно воскликнула Эльнара и невольно покраснела, вспомнив свой давешний сон.

— Вот это уже другой разговор! – одобрительно улыбнулся вельможа. – К моему вящему удовольствию, мадемуазель, на вашем лице сейчас румянец появился. Значит, мало – помалу вы приходите в себя.

При этих словах бедная графиня Ангалесская залилась краской до самых корней волос, а не подозревавший об истинной причине ее смущения, дворянин продолжил:

— Однако было бы неплохо, сударыня, вам немного набраться сил, чтоб вас не слишком утомил шумный бал. Если позволите, я провожу вас во дворец. Думаю, там найдется какой – нибудь тихий уголок, где вы смогли бы перевести дух, дабы чуть позже поразить на праздничном балу всех гостей свежестью и необыкновенной красотой!

— Благодарю, сир, за внимание, но лучше я останусь в своем экипаже. Вы правы! Необходимо перво – наперво прийти в себя, ведь у меня сегодня был на редкость трудный день.

— Хотя, — задумчиво произнесла Эльнара, когда незнакомец удалился, — как странно все же устроена жизнь, если я после повторной встречи – разлуки с Сержио все еще не умерла от душевной муки и даже намерена идти на бал! Видно, участь моя такова – сгорать на жестоком костре любви медленно. Ах, где же ты, Сержио?..

Затем графиня Ангалесская отпустила переминавшегося в сторонке с ноги на ногу Мучо погулять, а сама решила чуток подремать внутри кареты. Она ощущала себя настолько разбитой и внутренне опустошенной, что даже не могла ни о чем думать. Просто хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, как когда – то в далеком детстве, скатываясь с высокой ледяной горки, маленькая Эли порой проваливалась в снежный сугроб, из которого обычно не спешила выбираться. Так ей было там на удивление хорошо, покойно, уютно, что Эли казалось, будто она попала в добрую волшебную сказку, где возможны самые невероятные чудеса!

Закутавшись в захваченные из дома на всякий случай шубы, Эльнара поудобнее устроилась на сидении и не заметила, как вскоре отдалась во власть всемогущего Морфея.

Две встречи у экипажа графини Ангалесской

На улице сгущались сумерки, когда графиня Ангалесская проснулась от звука голосов, звучавших прямо подле ее кареты. Не зная, как давно эти люди находятся здесь, она замешкалась, пытаясь сообразить, чем можно объяснить ее пребывание в экипаже. Пока Эльнара думала, как бы ей выйти из несколько щекотливого положения, мужчина и женщина продолжили свой разговор.

— Однако, сударь, я вас заждалась!

— Прошу прощения, сударыня, за мое вынужденное опоздание, но я не мог раньше отлучиться из дворца, так как после дороги Его Величество был весьма раздражен и требовал к себе особенно большого внимания.

— Никто не видел, как вы сюда шли?

— Думаю, я был очень осмотрителен и крайне осторожен.

— Не будем время терять. Покажите, что принесли?

— Вполне – таки недурственную вещь, хотя, признаюсь, и не совсем то, что вы ожидали.

— Вы хотите, милейший, меня разочаровать ?

— Отнюдь не в моих интересах терять хороших заказчиков, сударыня! К сожалению, слишком поздно я получил ваше письмо. Будь у меня в запасе хотя бы дней десять …

— К чему же вы теперь разводите всю эту канитель, господин Дюпон?

— Позвольте объяснить, что не моя вина…

— Ах, я напрасно на вас понадеялась! Одного только не пойму, зачем Карл Прекрасный держит вас при себе? Какая польза ему от нерадивого работника?

— Прошу вас, выслушайте меня!

— Вот уж судьба – злодейка послала мне олуха царя небесного! Пожалуй, виконт Женюси мне еще ответит за свои дурацкие рекомендации! Рассказал небылицы о лекаре, способном всевозможные чудеса творить, а оказалось, что в действительности его слова не стоят и выеденного яйца! Надо было мне тут, в Ланшероне, какого – нибудь стоящего мастера поискать, нежели время терять на всяких иноземных глупцов!

— Но я еще не все успел сказать вам, милостивая сударыня…

— Сей поистине недалекий человек додумался прервать мою речь?!

— Ну, раз уж вы так упорно не желаете меня выслушать…

— Вы что, не видите?! Я сильно тороплюсь, а потому быстрее говорите!

— Пусть не успел я изготовить любовное зелье, как вы просили, однако, в моем лекарском арсенале имеется кое –что другое, и также весьма действенное снадобье.

— Да уж, настали нынче любопытные времена, коли королевский лейб – медик занимается черт знает какими делами!

— Так нужна ли вам все еще моя услуга, сударыня? Я, знаете ли, очень тороплюсь, дела!

— А если б вы знали, господин Дюпон, как я сильно тороплюсь! От вашего мастерства многое зависит, можно сказать, что на карту поставлена моя судьба! Надеюсь, вы осознаете важность доверенной вам задачи? Имейте в виду, вас ждет весьма незавидная участь, если мои надежды вдруг не оправдаются!

— Не возражаете, сударыня, если я все же покажу то, ради чего мы с вами сегодня здесь встретились?

— Ну, так быстрее, не то вы видите, я ухожу!

— Пресвятая дева Мария, да неужто с этой скандальной и невыносимой особой можно делить одну постель?! – мысленно воскликнул донельзя обескураженный новым знакомством лейб – медик короля Франции.

Однако отступать уже нельзя. Я вынужден взять на свою душу большой грех, помогая этой мегере завлечь в любовные сети мужчину, который достоин гораздо лучшей судьбы. А все проклятая нужда! На мое скромное жалование совершенно невозможно прокормить большую семью. А ведь хочется еще обеспечить детям будущее, вот и кручусь — верчусь, как могу. Слов нет, жалко хорошего человека, да только себя – то еще жальче!

— Я привез, сударыня, особую душистую воду, — собрав всю выдержку в кулак, вслух сказал господин Дюпон. – Можете не сомневаться, она способна кому угодно вскружить голову! Душиться ею нужно дважды в день: утром и перед сном. И очень скоро вы сможете ощутить на себе всю силу настоящей мужской страсти!

— Иначе говоря, меня могут полюбить так сильно, что будут стремиться исполнить любое мое желание? – уточнил капризный женский голос.

— Совершенно верно, сударыня, — с некоторым сожалением ответил лейб – медик.

— Вам известно, господин Дюпон, для соблазнения какой именно особы потребовалась ваша вода?

— Считаю, лучше не знать – не ведать о таких вещах, дабы спокойнее и крепче спать, — не моргнув глазом, поспешил заявить опытный придворный служитель.

— А вы, как погляжу, милейший, не слишком –то и глупы!

— Не слышал никогда я более лестной для себя похвалы, сударыня, — едва не поперхнулся бедный лекарь, мечтая поскорее завершить этот разговор.

— Ну что ж, дарю за ваши труды кольцо, а как подействует душистая вода – возможно, получите от меня что – нибудь еще. Однако, господин Дюпон, я что – то не вижу восторга в ваших глазах? Признаться, я начинаю раскаиваться в своей давешней похвале по поводу ваших умственных способностей.

— Мое восхищение вашей необыкновенной щедростью, сударыня, столь велико, что я просто не нахожу слов, дабы выразить вам свою признательность! — воскликнул бедолага, надеявшийся заработать на этом деликатном заказе десяток – другой золотых линоров:

— Право, я не заслуживаю за свой скромный труд такого дорогого дара…

— Пожалуй, сударь, вы действительно правы!

Протянутый было перстень вновь оказался на белой, холеной женской руке, унизанной золотыми кольцами.

Но, к сожалению, ничего более мелкого у меня с собой нет, а потому примите в ответ мою благодарность, господин Дюпон! Кто знает? Возможно, когда – нибудь судьба нас еще сведет, и тогда я постараюсь вознаградить вас. Пока же настоятельно советую вам забыть, с кем вы имели счастье беседовать сегодняшним вечером. Это в ваших интересах, учтите сие, милейший.

— Позвольте, сударыня, откланяться?

— О, вы опять задерживаете меня! Нет, не понимаю, как ваше назойливое присутствие терпит Карл Прекрасный? Будь я на его месте, то завела бы такие порядки, что слуги угадывали все мои желания по одному движению бровей!

— Да что ж это за неблагодарный-то народ нынче пошел? – расстроенно рассуждал про себя, направляясь ко дворцу, лейб – медик короля Франции.

Мало того, что я не получил за свои труды даже медного карбона, так меня еще и оскорбили, как могли! Сколько раз говорил себе: не связывайся с ланшеронцами, уж больно скандальный это народец! Ан, нет же, проклятая жадность вечно подводит! Все думаю, дай еще чуток деньжат на черный день подзаработаю, ночами не сплю, надрываюсь, а зачем? Годы между тем летят, и что я в своей жизни успел повидать? По большому счету, ничего хорошего!

— А, впрочем, — вдруг встряхнулся господин Дюпон, — о чем мне грустить? Я сам жив — здоров, мои домочадцы сыты и веселы, так что не стоит понапрасну гневить судьбу! Просто впредь нужно выполнять заказы только доверенного круга лиц, а не верить рекомендательным письмам всяких болтунов – виконтов. Хорошо уже то, что я больше никогда не увижу эту ланшеронскую мегеру!

Повеселевший лекарь бодро зашагал в сторону королевского дворца.

Тем временем графиня Ангалесская по – прежнему находилась в экипаже с плотно задернутыми шторками, не зная, как ей покинуть карету: о том, чтобы уйти отсюда незамеченной, конечно, речи не могло быть. И тут вновь раздались голоса: мужчину, прежнего собеседника, теперь заменила некая женщина.

— А не поехать ли нам домой, госпожа? Боюсь, как бы на таком холоде вы ненароком не простудились. Потом ведь хлопот с вами не оберешься!

— Так я, наверное, для того и брала тебя в услужение, Луиза, чтоб ты обо мне непрестанно хлопотала, глупая курица? А ты открываешь рот, когда тебя об этом никто не просит!

— Да я только хочу сказать, что вы у нас уж больно изнеженная особа, как и большинство горожанок. А потому всегда очень быстро простужаетесь, и что особенно обидно – вы заболеете, а винить во всем будете меня!

— Типун тебе на язык, Луиза! Мне вот только заболеть не хватало, когда в моих руках, наконец, оказалось то самое средство, благодаря которому может исполниться моя заветная мечта! Ах, как же мне не терпится увидеть Генриха у своих ног! По – моему, для этого упрямца там наиболее подходящее место. Я столько лет и сил на него потратила, можно сказать, всю свою молодость ему отдала, а предложения руки и сердца от него так и не дождалась! Ну, теперь он у меня попляшет! Я заставлю Генриха как следует помучиться, прежде чем дам согласие стать его женой, разделив с ним нелегкое бремя власти!

— Уж как я рада за вас, госпожа, вы даже себе представить не можете! И все ж не могу удержаться от любопытства: какое жалование вы положите своей верной служанке, когда станете хозяйкой в королевском дворце?

— Дай Бог тебе, Луиза, для начала не лишиться своего нынешнего места, потому как я хочу, чтоб все мои слуги во дворце по струнке ходили, а ты вечно говоришь невпопад и делаешь все тоже не так. Только за твою безграничную мне преданность я тебя, глупая, между прочим, и держу!

— Простите, госпожа, не поняла, смею ли я рассчитывать на прибавку к жалованию? Сами знаете, я женщина одинокая, некому обо мне позаботиться.

— Твоему житью, Луиза, может позавидовать даже королевский повар! Ты ведь только и знаешь, что ходишь туда – сюда по дому, да свежие сплетни мне из кухни приносишь. Впрочем, не о тебе речь. Ах, зачем я давеча так некстати сказалась больной?! Зачем мне понадобилось пробуждать в Генрихе жалость? Хотела обязать его навестить меня, но это произойдет лишь после того, как он проводит всех своих гостей. А могла бы, надушившись этой водой, уже сегодня его соблазнить и тем самым приблизить час исполнения своей мечты.

— Не стоит так сильно расстраиваться, госпожа. Время быстро летит, зато вы успеете подготовиться к встрече, от которой зависит вся ваша дальнейшая судьба, а отчасти, можно сказать, и моя. Ох, как я хотела бы пожить во дворце, тогда вся моя большая родня точно умерла бы от зависти!

— Боюсь, Луиза, ты раньше умрешь, если свой рот сейчас же не закроешь!

— Не надо, госпожа, меня бранить! Я, между прочим, кое – что хорошее успела надумать. Зачем, скажите на милость, вам слушать какого – то лекаря? Что эти болтуны – французы могут понимать в любви? Всем известно, какой это ненадежный и скупой до жути народец! Вот потому-то он вам и советовал душиться водою только дважды в день. А, по мне, так лучше уж каждый час, и тогда, едва завидев вас, Его Величество безо всякого промедления вам сделает долгожданное предложение!

— Хоть ты, Луиза, и беспросветно глупа, но порой в твою голову приходят совсем – таки неплохие мысли! Пожалуй, действительно не стоит со встречей торопиться, а лучше встретить Генриха во всеоружии.

— Вот только одного, госпожа, я никак не пойму: почему вы не заказали французу любовный отворот для графини Ангалесской, дабы она почем зря у вас под ногами лишний раз не путалась?

— О чем, недоразумение природы, ты ведешь речь?

— Да слышала я, будто по нашему королю чужестранка сильно томится! Боюсь, как бы она ненароком не приворожила его, ведь от этих иноземцев не знаешь, чего и ждать. И чего они к нам едут, своей земли им что ли мало?

— Кто сказал тебе эту чушь?

— Наша кухарка, да еще и свинопас мне намедни подтвердил сей слух. О таких делах в народе говорят: Коли собака блудливая не захочет, честный пес на нее сам не вскочит! В общем, за Его Величеством нужен глаз да глаз, не то не ровен час – уведут из-под носа, уж больно знатный жених! Чего удивляться, что чужестранке он тоже приглянулся?

— Ну и дуреха же ты, Луиза! По – хорошему, тебе бы следовало коровам хвосты крутить, а не находиться в услужении у будущей королевы.

— Чем я опять, госпожа, перед вами провинилась?

— А тем, что ты — полная и безнадежная дура! Не замечаешь столь явных вещей, что меня уже почти совсем перестал навещать государь, мне никак не удается в нем пробудить страсть. Впрочем, ничего удивительного в том нет! Ведь Генрих с юности бредит любовью, а я мечтаю лишь на свою голову одеть сверкающую корону. О, как бы она на мне поистине великолепно смотрелась! Ну, а за эту дурацкую любовь я даже медный грош не отдам, думаю, Генрих об этом догадывается. Теперь осталась одна надежда на воду.

— У вас все еще впереди, госпожа, а вот я, хоть и считалась когда – то в своей деревне завидной невестой, замуж так и не вышла. Пришлось податься в город, чтоб на меня не показывали пальцем все, кому не лень. А не лень было многим…

— Ты хочешь сказать, Луиза, что у тебя имелись женихи?

— Да еще какие! Один – печник, другой – кузнец, потом были свинопас, лесничий, гробовщик. В общем, мне есть, госпожа, что вспомнить! Я в те годы была красавицей, такой румяной и пышной, словно сдобная булка! Кто только меня не любил!

— За гробовщика, дуреха, тебе надо было замуж выходить, знатная партия!

— Именно из – за него я отказала всем прочим женихам, да не повезло мне в ту пору! Господь забрал его на небеса, едва с родительского двора вышли сваты. Ах, если б я успела стать его женой и унаследовала дело, нынче большие доходы бы имела!

— Какая печальная история!

— Сама не знаю, госпожа, как я тогда от горя сумела отойти? Но что я все о себе, да о себе, моя молодость уже прошла, нынче ваше время. Жаль только, государь вас редко стал навещать, хозяйка. Прежде бывало по три – четыре раза в неделю заезжал, а теперь хорошо, если за весь месяц разок на ваши ясные глаза покажется. Неужто кто – то другой ему голову вскружил, а? Уж на такого доброго жениха всегда найдутся охотницы, взять хотя бы ту же самую графиню Ангалесскую.

— Бестолочь беспросветная! Не поймешь, что, если б она от любви к нему сохла, я бы придумала, как с ней расправиться. Однако дело наоборот обстоит: Генрих по уши влюблен в эту чужестранку, черти бы ее побрали!

— Да что вы говорите, госпожа?! И что в ней такого особенного?

— Выходит, ты ее никогда не видела? Представь себе, хорошего в ней ничегошеньки нет: маленькая, худая, с черным, как вороново крыло, волосом, в кругу придворных дам самая неказистая и неприметная. Нет в чужестранке ни моей гордой стати, ни пышных форм, столь приятных мужскому глазу, одним словом, не женщина, а какой – то призрак!

— Батюшки святы, зачем вы, на ночь глядя, о призраках вдруг вспомнили, хозяйка? Я их с детства пуще всего на свете боюсь! Ох, пора бы нам домой.

— И то верно, сумерки уж сгустились. Где моя карета? Хочу надушиться побыстрее чудесной водой, может, на ночь что хорошее мне приснится!

Женщины ушли, оставив в задумчивости графиню Ангалесскую.

Эльнара и прежде подозревала, что Генрих в нее как будто влюблен, но эти мысли она от себя старательно отгоняла, поскольку все равно не могла ответить взаимностью на чувства человека, которого она уважала, ценила, но не любила, ведь ее сердце было отдано другому. Правда, после сегодняшней встречи Эли и сама не могла наверняка сказать, любит ли Сержио ее, нуждается ли в ней так же сильно, как она в нем, встретятся ли они еще когда – нибудь, но ее чувства к нему остались неизменными. Сердце подсказывало ей, что Он и Она – две половинки единого целого, о которых мудрая наставница Софи им когда – то рассказывала на своих уроках в Школе красоты.

Пылкая дочь Востока страстно мечтала о настоящей взаимной любви, однако, ее чувства к Сержио пока, увы, не находили ответа. Судьба словно испытывала на прочность юную девушку, для которой любовь была единственным смыслом жизни. На память вдруг пришли слова, услышанные однажды от сестры отца, тетушки Айзады : «Человек должен выстрадать свое счастье, чтобы понять его настоящую ценность». Их сказала неграмотная многодетная хоршичка, не видевшая мир и даже никогда не выезжавшая за пределы родного города, но, судя по этим словам, она знала жизнь. «Нет, все мои страдания не напрасны, я знаю, ради чего живу и к чему стремлюсь», — сказала себе Эли, направляясь к величественному ярко – освещенному дворцу.

Всю дорогу Эльнара раздумывала, стоит ли ей рассказывать государю о разговоре, что ей давеча случайно довелось услышать? Ведь она не видела, с кем именно из придворных дам разговаривал лейб – медик короля Франции. Призывать его самого в свидетели было бы смешно, ведь лекарь совсем не был заинтересован в огласке своих неблаговидных дел. К тому же, Эльнару весьма смущало, как ее слова воспримет Генрих, а не то вдруг подумает, что таким образом она сама намерена привлечь его внимание, поскольку ни для кого не являлось секретом, что он повсюду слывет завиднейшим женихом, о котором мечтают многие дамы королевства и даже соседних стран.

Ни в коем случае не хотела бы Эльнара оказаться с ними в одном ряду! А потому, после долгих размышлений, решила королю ничего не сообщать, тем более, что искренне верила в судьбу, от которой никому не дано было уйти и, значит, время само должно было расставить все по своим местам. С этими мыслями вошла Эльнара в Изумрудную залу королевского дворца.

Бал был в самом разгаре, когда появилась графиня Ангалесская: одна, без какого – либо сопровождения, что тут же вызвало осуждение придворных дам. Известно, женщины всегда бывают поразительно дружны, когда встречают красоту и истинную женственность, им самим недоступную. Правда, на их завистливое жужжание Эли не обратила никакого внимания, и не потому, что была чересчур горда. Просто везде она умела самой собой оставаться, и за эту неслыханную роскошь ей общество пеняло порой, поскольку в подавляющем большинстве своем люди имеют дурную привычку не прощать другим то, что из лицемерия или трусости они не могут позволить себе.

При появлении Эльнары королевский оркестр заиграл туш, а государь с большим удовольствием представил гостям графиню Ангалесскую, отметив про себя плохо завуалированную ревность присутствовавших на балу дам. Вне всякого сомнения, графиня здесь ярче всех была, неудивительно, что многие ей оглядывались вслед. В бледно – голубом платье, обшитом по низу сапфирами, пожалуй, с самой Афродитой она могла бы нынче поспорить красой. Этот цвет подчеркивал благородную бледность ее утонченного лица и придавал волнующую загадочность ее черным, как ночь, глазам. Высокий лоб перехватывала серебряная диадема, а грациозную шею украшало жемчужное ожерелье.

— Я всегда восхищался вашей редкостной красотой, графиня, а сегодня вы вдруг напомнили мне образ, особенно дорогой моему сердцу, — целуя нежную ручку, сказал монарх. – Моя покойная матушка была такой же изящной и хрупкой дамой, как вы, чем сильно отличалась от других представительниц прекрасного пола ланшеронского королевского двора. Несмотря на то, что она являлась по происхождению француженкой, жители страны очень любили свою королеву Генриетту. Признаться, я до сих пор никак не могу свыкнуться с мыслью, что ее нет рядом со мной.

— А мне даже не довелось увидеть свою матушку! Ведь она скончалась при родах, — ответила враз погрустневшая Эльнара.

— С судьбой не поспоришь, — сочувственным тоном произнес король и, помолчав, добавил:

— Рад видеть вас в добром здравии, графиня! Не обнаружив вас в числе приглашенных гостей, я забеспокоился, как бы с вами вдруг что – нибудь не стряслось в дороге? Ведь город нынче так заполнен самым разношерстным народом, что глядельщики не успевают справляться со своими обязанностями. Я уж собрался было направить курьера узнать о вашем драгоценном здоровье, как вы появились на балу и сразу стали его главным украшением. Позвольте предложить вам руку, графиня?

— А не хотели бы вы, кузен, прежде представить меня?

За спиной Генриха неожиданно возник тот самый надменный господин, с кем Эльнара собиралась еще недавно скрестить шпаги. И не потому, что была воинственной духом и рвалась в бой, просто за ошибку слуги она своей головой обязана была ответить, как того требовали строгие правила тех давних лет.

— О, разумеется, дорогой брат! – стараясь изо всех сил казаться любезным, произнес Генрих, однако, некоторая натянутость его улыбки не укрылась от глаз Эльнары.

Сударыня, мне выпала достаточно лестная честь представить вам брата короля Франции и моего кузена! Герцог Филипп Арагонский, своей отвагой известный далеко за пределами отчизны. Любит шумное общество, веселые шутки и красивых женщин. Обладает просто редкостным умением разбивать вдребезги чувствительные женские сердца, одним словом, настоящий кавалер.

— Боюсь, кузен ко мне излишне строг, — сверкая белоснежной улыбкой, живо откликнулся француз.

— Пожалуй, я чересчур снисходителен, — парировал Генрих, после чего заметно смягчившимся тоном продолжил:

— Прошу любить и жаловать, одна из прекраснейших дам королевства Ланшерон – графиня Ангалесская, за свою необыкновенную красоту и доброе сердце называемая в народе Красой Востока, откуда, как я это теперь точно знаю, происходят самые изумительные в мире женщины!

— Сегодня счастливейший день в моей жизни, графиня! – поклонился герцог. – Наверное, вам известно, мадемуазель, что французы считаются наиболее рьяными ценителями женской красоты, и это — не преувеличение. Мы нуждаемся в прекрасном не меньше, чем в глотке свежего воздуха или куске хлеба насущного, что иногда бывает сложно понять и принять представителям других народов, — бросил Филипп быстрый взгляд на короля Ланшерона, вынужденного играть роль радушного и гостеприимного хозяина.

Что же касается меня, то будучи наиболее преданным поклонником всего прекрасного, я нахожусь в неустанном поиске женщины, которую я мог бы назвать подлинным совершенством. Именно в этом смысл моей одинокой холостяцкой жизни. Буду безмерно счастлив, если мне удастся оставить хоть какой – то след в вашей памяти, графиня, ведь наверняка влюбленных в вас кавалеров просто не счесть!

При последних словах и без того сгоравший от страсти и ревности Генрих помрачнел лицом, а Эльнара чуть насмешливо улыбнулась:

— Мне не раз доводилось слышать о том, будто французы очень любят поговорить, и сегодня я получила тому подтверждение. А вот на Востоке, сир, откуда я родом, народ предпочитает изъясняться пословицами. С вашего позволения, Ваше Высочество, я приведу одну из них. На мой взгляд, она содержит в себе неплохую пищу для размышления, а звучит так: «Любовь – не птица, для которой не существует границы, и чтобы ее заслужить – чашу страданий нужно испить».

В ответ герцог Арагонский сверкнул жгучими черными глазами, на дне которых затаился недобрый огонек. А графиня Ангалесская, сделав изящный непринужденный реверанс, повернулась к королю:

— Ваше Величество, мне необходимо обсудить с вами один деликатный вопрос, — и, чуть понизив голос, спросила: Не найдется ли в вашей богатой библиотеке что – либо из литературных трудов герцога Эрцхауэра?

— Герцога Эрцхауэра? – переспросил Генрих VI. — Признаться, графиня, я впервые слышу это имя.

Обескураженная ответом известного своей ученостью государя, Эльнара поспешно попросила отвести ее в танцевальную залу.

Личная жизнь Карла Прекрасного

Каждый год на День трубадура в Ланшерон по традиции съезжались гости со всех сторон, и одним из наиболее именитых гостей являлся кузен Генриха Бесстрашного – король Франции Карл Прекрасный. Их матери, ныне обе покойные, были родными сестрами, а потому правители двух соседних стран достаточно тесно общались меж собой.

Карл Прекрасный унаследовал престол восемь лет назад, после кончины отца – легендарного монарха Луи Непобедимого. Несколько лет назад он овдовел, от этого брака имел сына и дочь, но повторно жениться не спешил, обнаружив в холостяцкой жизни массу своих, весьма приятных сторон. В фаворитках у него числилась лишь одна дама французского королевского двора – кокетливая брюнетка, графиня Элоиза Померанская. С ней он нежно дружил и на женщин других почти не смотрел, однако, необычная верность государя объяснялась тем, что больше всех людей на свете он любил самого себя. Ведь правитель Франции отличался просто необыкновенной красотой, недаром в народе его звали Карлом Прекрасным.

Он имел на редкость изящный овал лица, отливавший золотом пышный кудрявый волос, большие небесно – голубые глаза, стройный стан и негромкий бархатный голос. Столь безусловно приятная внешность удачно дополнялась приветливой улыбкой пухлых ярко – розовых губ, что придавало ему сходство с херувимом. Карл не был ни тощ – ни толст, ни высок – ни низок и, если предположить, что в нашем грешном мире есть еще место подлинному совершенству, можно сказать, что король Франции являл собой его наглядное воплощение.

Собственной красотой Карл Прекрасный искренне восхищался и, глядя в зеркало, мог собой любоваться буквально целыми часами, отдаваясь этому увлекательному занятию с вдохновением, достойным истинного художника. Его портреты были развешены, как в залах королевского дворца, так и на всех главных улицах Парижа, а за обилие зеркал, украшавших жилище венценосной особы, дворец Карла Прекрасного получил в народе название «зеркального дома». Его личные покои ежедневно опрыскивались тонкими изысканными духами, невидимый шлейф которых повсюду тянулся за королем, невольно вызывая легкое головокружение у чувствительных натур и вполне понятную зависть записных кокеток французского двора.

Со всех уголков мира доставлялись государю красивые и разнообразные ткани, из коих лучшие в стране портные шили ему одежду. При этом один и тот же бальный наряд монарх дважды никогда не одевал. Неудивительно, что самую большую комнату в апартаментах короля занимала гардеробная, для которой был выделен отдельный человек, периодически перетряхивавший, просушивавший и перебиравший государевы одежды, дабы их ненароком не попортила моль.

Большую слабость Карл Прекрасный также питал к всевозможным драгоценностям: широкие браслеты из чистого золота с вправленными в них драгоценными каменьями красовались на запястьях его белых холеных рук, пальцы были унизаны двумя, а то и тремя кольцами одновременно, из — за чего монаршья ладонь напоминала раскрытый веер. К обшитому множеством мелких драгоценных камней поясу было подвешено маленькое, оправленное в золото зеркальце, с которым Карл Прекрасный никогда не расставался, так как имел привычку каждые четверть часа смотреть на образ, безумно дорогой его чувствительному сердцу.

Личный цирюльник по несколько раз в день завивал горячими щипцами его знаменитые локоны, чтобы они смотрелись пышнее, а для придания им еще большей яркости каждое утро обсыпал их изготовленной по особому рецепту золотистой пудрой. Сей замечательный мастер находился в весьма преклонном возрасте: прошлой зимой ему исполнилось ни много – ни мало пятьдесят лет, а, значит, одной ногой он уже стоял в могиле. И в ожидании встречи с Господом Богом мастер очень надеялся, что Карл Прекрасный, ревностно относившийся к своей внешности, не успеет облысеть при его жизни, дабы он мог спокойно, без помощи палача, отойти в мир иной, когда придет его час.

Не менее сильно, чем красота, а также молодость лица и тела, короля Франции волновало его здоровье, из-за чего Карл Прекрасный тщательно оберегал себя от каких – либо волнений. К несчастью его подданных, к числу сих нежелательных беспокойств относились и государственные дела, от коих на холеном лице государя появлялась гримаса неимоверного утомления задолго до того, как камергер, согласно протоколу, начинал свой ежеутренний доклад. Однако даже короли вынуждены придерживаться каких – то правил, если хотят править государством как можно дольше. Правда, чтоб не слишком сильно скучать за сим утомительным занятием, в эти часы Карл Прекрасный гораздо чаще обычного смотрелся в своё зеркальце, а потому благополучно пропускал мимо ушей большую часть доклада камергера.

Практически каждый день государь с удовольствием гулял в дворцовом саду, где у мраморного фонтана он установил самому себе бронзовый памятник в полный рост, который при любом удобном случае показывал гостям, вызывая перешептывание и смешки за своей спиной, но, ослепленный собственной неотразимостью, король этого не замечал. Его лейб – медик, господин Дюпон, порой даже всерьез опасался, как бы в один прекрасный день первое лицо Франции вдруг не задохнулось от любви к себе, настолько переполнявшую его, что если бы неким образом ее можно было бы преобразовать, к примеру, в воду, то она наверняка затопила бы не только Францию, но и ряд соседних стран.

Наряду с беспредельной любовью к самому себе, Карл Прекрасный имел еще одну, не менее сильную страсть, а именно — он обожал мечтать. Несмотря на явное отсутствие каких – либо способностей к воинскому делу, его никак не оставляла в покое слава отца – легендарного монарха Луи Непобедимого, память о доблестных подвигах которого по сей день наполняла гордостью сердца французов. Однако, если предыдущий король, то бишь покойный отец Карла, страдавший скопидомством, стремился не столько захватить другие земли, сколько разграбить их, да вывезти все награбленное добро в свою страну, то Карл Прекрасный в своих дерзновенных мечтаниях шел еще дальше.

Пожалуй, даже жеманная красавица – графиня Померанская, безмерно обожавшая красивые чулочки, подвязки, корсеты и прочие предметы нижнего дамского белья, в коих она очень любила пощеголять перед венценосным любовником и, на которые тратила денег больше, чем иная придворная дама на свои бальные туалеты, не возбуждала короля – мечтателя так сильно, как мысль о предполагаемых завоевательных походах. Он мог целыми ночами не спать, представляя, как год от года расширяет владения Франции, как вся надменная Европа постепенно падает к его ногам и даже правители далекого загадочного Востока торопятся к нему с богатыми подношениями, надеясь заиметь лестную дружбу, способную уберечь их от всяческих несчастий.

Однако завоеванные земли требовалось хорошо охранять, чтобы на них не зарились другие монархи, и Карл искренне мучился, подолгу размышляя над тем, кого из верных людей куда лучше всего послать следить за порядком и пополнением казны в тамошних местах. Мысленно передвигая их, словно фигурки на шахматной доске, вконец измученный государь посылал за графиней Померанской, и с ней все так подробно обсуждал, будто и в самом деле уже не меньше половины мира успел захватить.

В свою очередь, фаворитка не теряла надежды стать королевой Франции, а потому она не только не мешала Карлу вдосталь мечтать, но иногда и сама настолько увлекалась этими грезами, что могла абсолютно всерьез обидеться на любовника за то, что ее брата он намерен сделать сюзереном никчемной и задрипанной, по мнению избалованной красавицы, Германии, а не, скажем, более благополучной Англии. Меж тем, Карл Прекрасный собирался отдать Англию в руки своего брата – скандального герцога Филиппа Арагонского, дабы он не вздумал однажды претендовать на французский престол.

В ходе этих нешуточных споров обрывки несчастной карты мира то и дело летали над роскошным ложем, из которого любовники, занятые решением столь животрепещущих вопросов, могли не вылезать сутки напролет, чем, как правило, беззастенчиво пользовались члены королевского совета, смело отправляясь на отдых или гуляние, поскольку точно знали, что Его Величество теперь еще не скоро вспомнит о государственных заботах. Ведь ему гораздо интереснее витать в облаках на пару с графиней Померанской, страсть как любившей поболтать.

Народ об этой слабости государя довольно вскоре прознал, и за глаза стал называть его Королем грез, что Карлу Прекрасному отчасти даже льстило ввиду того, что, по его мнению, сие прозвище свидетельствовало об особом складе и утонченности его натуры.

Также весьма благосклонно король Франции относился к всевозможным празднествам, где он мог показать себя во всей своей красе, так как абсолютно искренне полагал, что люди приезжают на какой – либо бал в первую очередь для того, чтобы полюбоваться им. Вот и в Ланшерон Король грез ехал, заранее предвкушая фурор, который произведет его появление в новом костюме, пошитым ко Дню трубадура модным портным из Испании.

Наряд был продуман до мелочей. Узкий бархатный камзол цвета спелой вишни плотно облегал стройный стан Карла, панталоны из той же материи, но на тон светлее камзола, скрывали некоторую худобу ног в их верхней части, а черные сапоги из невероятно мягкой кожи удачно подчеркивали приятную округлость икр. Традиционная пурпурная мантия уступила место, нарочито небрежно наброшенной на плечи, и едва доходившей до колен легкой черной накидке. Сия, казалось бы, достаточно скромная деталь придавала облику Карла интригующую романтичность и даже моложавость.

Заприметив во время примерки маленькую плешь на голове венценосной особы, деликатный портной предложил дополнить костюм широкополой черной шляпой, но, ни сном – ни духом не подозревавший о надвигающейся на него беде, монарх от шляпы наотрез отказался. Ведь золотые кудри были предметом его особой гордости, и самым ценным подарком в правление Карла Прекрасного среди его придворных считались не какие – нибудь земельные угодья, замки или титулы, а королевский локон, уложенный в продолговатую позолоченную шкатулку со стеклянной крышкой. Перед обладателями этой заветной коробочки открывались любые двери. Однако, поскольку государь свой волос весьма высоко ценил, таких счастливчиков при королевском дворе Франции было совсем немного.

В Ланшерон Карла Прекрасного сопровождала традиционная свита, в которую входила семья монарха: дети, брат, сестра, само собой разумеется, графиня Померанская, а также человек двадцать наиболее именитых дворян. Как обычно, ланшеронский двор встретил очень тепло французскую родню, тем паче, что в последний раз они виделись больше двух месяцев назад, когда Генрих VI ездил в Париж на рождество. Однако через день после бала Король грез неожиданно засобирался в обратный путь.

Собственно, будь на то его воля, он с удовольствием остался бы в гостях еще на несколько дней, но Элоиза Померанская настаивала на немедленном возвращении домой, и уж слишком непререкаемым был ее тон, абсолютно не позволявший надеяться на то, что их спор все же удастся как – нибудь уладить. Подобные вещи фаворитка крайне редко себе позволяла, но только тут имелась определенная вина самого короля, потому как на праздничном балу в Ластоке Карл вдруг увлекся другой дамой, некоей маркизой де Борду. Открытый флирт любовника привел в ярость Элоизу и несказанно удивил всех окружающих, поскольку безупречная верность Карла Прекрасного графине Померанской была общеизвестным фактом, причем на протяжении достаточно длительного времени. В дворцовых кулуарах назревал явный скандал.

Придворные французского королевского двора были так обескуражены неожиданным адюльтером монарха, что даже не догадались воспользоваться случаем и от души немедленно позлорадствовать над графиней Померанской, как то бывает при низвержении прежде громких имен, на всех наводивших страх и трепет, а потом в одночасье позабытых. Вся многовековая история человечества наглядно свидетельствует о том, что слава и богатство одних неизбежно вызывают у других гнев и зависть, так как чужой успех – есть самый непростительный в мире грех. Но, пожалуй, его невозможно избежать, когда в руках имеются деньги иль власть

Итак, несмотря на свою яркую, привлекающую внимание красоту, Карл Прекрасный в течение целого ряда лет относился с обожанием лишь к одной даме. Разумеется, ее он любил не так сильно, как самого себя, но вполне – таки достаточно для короля, чем весьма тешил тщеславие фаворитки, и с чем со временем свыклись все окружающие. Конечно, он иногда мог и о других дамах помечтать, представляя себя в лестной роли первого любовника Франции, но заводить с кем – либо в действительности новые отношения, по большому счету, Королю грез было просто – напросто лень. К тому же, Элоиза никогда не мешала Карлу витать в облаках, да и вообще, умела понимать с полуслова, за что он ее особенно ценил.

И вдруг, забыв о красавице – графини, король обратил благосклонный взор на вдовствующую маркизу де Борду, которую он знал едва ли не от самого своего рождения, но прежде не обращал на нее никакого внимания. А между тем, многие дамы французского королевского двора хотели бы занять место Элоизы Померанской! Однако все их ухищрения оказывались безуспешными, хотя сим стараниям и выдумке все же следует отдать должное.

Так, однажды некая виконтесса, славившаяся своим безрассудством и любовью к приключениям на весь Париж, поспорила с подругой, что проведет ближайшую ночь в постели Короля грез. Доказательством правдивости ее слов должен был послужить золотой локон, срезанный с волос венценосной особы. Вооружившись острыми ножницами, а также увесистым кошелем с золотом, под покровом ночи отчаянная красавица пробралась во дворец.

Ей неслыханно повезло! Стражники, получившие накануне прибавку к жалованию, за ужином на радостях немного перебрали вина, и теперь спали крепким благодарным сном. Более того, на пути в королевские покои она не встретила ни одной живой души. Красотка уже потирала руки от удовольствия, предвкушая увидеть зависть и удивление в глазах подруги, мечтавшей, как и многие дамы, сместить на посту фаворитки ненавистную Элоизу, дабы самой занять это заманчивое местечко, но тут ее везение неожиданно закончилось.

К несчастью виконтессы, ей не удалось подкупить слугу, охранявшего вход в заветную опочивальню. Старый лакей наотрез отказался брать какие – либо деньги и даже грозился позвать стражников, если незваная гостья сей же час не отступится от него со своими настойчивыми уговорами, да посулами. Впрочем, неподкупность слуги, возможно, объяснялась лишь тем, что во время их разговора нетерпеливая дама чересчур резко взмахнула рукой и случайно выронила на пол припрятанные за манжетой ножницы, при виде которых лакей едва не лишился чувств. Пришлось виконтессе уйти не солоно хлебавши.

Однако пары принятой минувшим вечером бутылочки доброго вина, как видно, продолжали дурманить ей голову. Нет, чтоб отправиться по добру – по здорову домой, красавица вычислила нужные ей окна и полезла на балкон. Как ей это удалось сделать, на следующий день она и сама не могла вспомнить, но в тот несчастливый вечер сей сложный акробатический трюк оказался успешно выполнен. Мурлыча от восхищения собственной отвагой, решительностью и смекалкой, настойчивая дама принялась скрестись в балконную дверь.

В том, что ей удастся обворожить короля, она ни минуты не сомневалась: во – первых, потому что полностью соответствовала его вкусам, то бишь была стройной брюнеткой, а, во – вторых, по мнению сумасбродной красавицы, даже давший обет безбрачия монах будет не в силах отказаться от женской ласки, когда удача сама плывет к нему в руки. Встретить в покоях государя графиню Померанскую виконтесса также не опасалась, так как через подкупленных слуг точно знала, что фаворитка проведет нынешнюю ночь в своем доме, а, значит, заветный локон, а может быть, и долговременная благосклонность монарха ей обеспечены.

Этим дерзким мечтаниям, увы, не суждено было сбыться! Покои короля пустовали, поскольку нынешней ночью герцог Филипп Арагонский пригласил брата на одну увлекательную холостяцкую пирушку, о чем бедная виконтесса не знала. Надумав в качестве любовной прелюдии изобразить из себя ласковую кошечку, красавица сначала нежно скреблась в дверь. Не дождавшись никакого ответа, она принялась осторожно постукивать в окно подушечками пальцев. Наконец, потеряв терпение и почувствовав, что сильно замерзает, изо всех сил стала тарабанить по толстому, узорчатому стеклу. Но холодящим душу безмолвием ей ответила ночная тишь.

На дворе стояла поздняя осень и продолжать оставаться на улице в такую погоду было весьма опасно. Виконтесса хотела выбраться обратно во двор, но побоялась прыгать с третьего этажа, а как сюда взобралась – сама не помнила, и вокруг – ни одной живой души. Махнув рукой на последствия, несчастная женщина решила попытаться выбить стекло в окнах королевской опочивальни, но не обнаружила за манжетой рукава ножниц, а голым рукам толстое стекло упорно не поддавалось. Всю ночь, дабы хоть как – то согреться, она прыгала на узком балконе, размахивала руками и осипшим голосом звала на помощь, и только под утро ее, едва не окоченевшую от холода, нашли заспанные слуги.

Был грандиозный скандал, завершившийся, как и следовало ожидать, судом. Виконтессе предъявили самое тяжкое обвинение, какое только можно было вообразить, а именно: покушение на жизнь Его Величества короля. Ее узнал лакей, сообщивший королевскому суду, что эта дама намеревалась путем подкупа слуг проникнуть в святая святых – опочивальню государя. За свою честность и верность королю сразу после суда он получил должность старшего лакея. На беду виконтессы, в углу балкона под осыпавшимися листьями клена были обнаружены ножницы, которые она, по – видимому, повторно выронила в ту роковую для нее ночь, а слуга подтвердил, что видел их у нее в руках.

Другие доказательства для вынесения смертного приговора уже и не требовались, хотя несчастная женщина на первом же допросе во всем правдиво и чистосердечно призналась. Ей не поверили. К тому же, вероломная подруга отказалась подтвердить их спор с виконтессой, который в действительности и явился причиной всей этой печальной истории. Красавице, пребывавшей в самом расцвете лет, грозила виселица, однако, неожиданно для всех король принял ее признание.

Самолюбию Карла Прекрасного польстило, что дамы ради того, чтобы обратить на себя его высочайшее внимание, рискуя жизнью, взбираются на балкон. Мысль о том, что сей сомнительный подвиг был сделан под влиянием винных паров, королю почему-то не пришла в голову. Конечно, совсем без наказания оставить такой проступок он не мог, а потому, по волеизъявлению государя, сумасбродной виконтессе сохранили жизнь, но ее лишили свободы. Не успели затихнуть новогодние праздники, как по первому снегу, выпавшему в тот год особенно поздно, она отправилась на каторгу. О дальнейшей судьбе несчастной красавицы ничего не было слышно, но дам, желающих попасть в королевскую постель, с тех пор стало значительно меньше.

Жизнь Элоизы Померанской, привыкшей единолично царствовать в сердце Карла Прекрасного, вошла в прежнее безмятежное русло. Более того, эта столь драматическая для виконтессы история изрядно потешила тщеславие фаворитки. Графиня Померанская почувствовала собственную абсолютную неуязвимость перед злопыхательством и всевозможными кознями светского общества, вынужденного смириться с непоколебимостью ее лестного статуса.

И вдруг, как гром среди ясного неба, грянула новая беда! Однако, если в прошлый раз, слушая рассказ любовника, вернувшегося с судебных слушаний, о злоключениях дамы, пытавшейся всеми правдами и неправдами забраться в постель государя, Элоиза не знала, плакать ей или смеяться, то теперь графине уже точно было не до смеха, ведь зачинщиком намечавшегося скандального адюльтера был сам король, на глазах у всего честного народа оказывавший столь явные знаки внимания другой даме. И кому?! Возможно, скрепя сердце, Элоиза смогла бы хоть как – то понять любовника, будь соперница моложе и привлекательнее ее, но на деле все обстояло ровно наоборот.

Минувшей осенью маркиза де Борду отметила свое сорокапятилетие. По случаю юбилея, известная чрезмерной скупостью дама решила устроить бал, на который пригласила порядка восьмидесяти гостей. В назначенный час в угрюмый и неприветливый, подобно своей сварливой хозяйке замок, стали съезжаться первые гости из числа наиболее воспитанных и любезных, или стремившихся казаться таковыми дворян. Придирчиво рассмотрев и упрятав подальше все подарки, виновница торжества удалилась на нижний этаж дома, поскольку предпочитала лично следить за порядком на кухне, а, кроме того, никому не доверяла ключей от кладовых. В итоге, гости были предоставлены сами себе.

Этим бедолагам можно было только посочувствовать, так как, не желая тратить лишних денег, госпожа де Борду велела накануне заказанному ей оркестру приезжать не раньше одиннадцати ночи, и, не зная, чем себя занять в ожидании праздничного обеда, приглашенная знать, порядком избалованная роскошными приемами, что вошли в Париже в моду при Луи Непобедимом, была вынуждена считать трещины на давно не беленом потолке. Было скучно и грустно. Грусть собравшихся на торжество еще больше усилилась, когда за окном вдруг хлынул осенний проливной дождь. В нетопленной зале явственно запахло сыростью. Так прошло примерно два часа.

Наконец, позвякивая внушительной связкой висевших у нее на поясе ключей, появилась хозяйка дома и, увидев сиротливо приткнувшийся в углу большой, холодной угрюмой залы все тот же десяток гостей, которым совесть не позволила не откликнуться на приглашение, пусть сварливой и скупой, но все же дамы из их круга, да к тому же, столь почтенного возраста, пришла в неописуемый гнев. Высказав ни в чем не повинным людям свое возмущение по поводу повсеместного невежества, отсутствия культуры и распущенности нравов нынешнего поколения французов, госпожа де Борду объявила, что торжество отменяется и выставила потрясенных гостей из дома.

Приехавшие к назначенному часу музыканты наткнулись на запертые ворота. Потоптавшись у высокого забора, они также отправились восвояси. А на следующий день соседи скандальной маркизы наблюдали, как с утра спозаранку ее кухарка с кучером загружали большую подводу всевозможными корзинами, кошелками и объемными чугунными чанами с приготовленной к юбилею хозяйки дома снедью, дабы отвезти все это добро на городской рынок и продать, да по хорошей цене, если они не хотят лишиться своего места.

Напрасно весь следующий день, а потом еще целую неделю госпожа де Борду ждала писем с извинениями, или хотя бы какими – то объяснениями от тех дворян, кто числился в списке приглашенных на юбилей гостей, но не приехал поздравить маркизу со столь знаменательной датой. До глубины души пораженная низкими нравами, а также неприличным поведением современных французов, маркиза поклялась никогда больше не звать гостей в свой дом. Хотя сама, страдая от скуки и безделья, продолжала бывать на всех без исключения светских приемах, что частенько устраивались в склонном к различного рода развлечениям Париже, и даже не поленилась отправиться в Ланшерон.

Примерно около десяти лет назад до описываемых здесь событий маркиза овдовела. Злопыхатели поговаривали, что это она своим неимоверно склочным и сварливым характером свела в могилу добрейшего господина де Борду, оставившего после себя довольно приличное наследство. Наверняка сии злостные, несправедливые наветы были порождены завистью, от сотворения мира не оставляющей в покое род людской, однако, по наблюдениям соседей богатенькой вдовы, ее единственная дочь, проживавшая со своей семьей на соседней улице, отчего – то навещала мать не чаще одного раза в год, обычно под рождество, а подросшие внуки и вовсе обходили стороной дом родной бабушки. Собственно, от маркизы уже сбежал, кто только мог, и теперь всю прислугу госпожи де Борду составляли фрейлина, кухарка, кучер, да два лакея.

Эти горемыки, родом из глухой деревеньки, приехали на заработки в столицу чуть меньше года назад и, случайно узнав в каком – то придорожном трактире, что госпоже де Борду требуются работники, всем скопом явились к ней. К тому времени рядом с ворчливой, скупой вдовой оставалась лишь одна фрейлина, которой, будучи однажды в хорошем расположении духа, старуха пообещала упомянуть в своем завещании ее имя. Вся остальная прислуга сбежала, даже не получив жалование за последние полгода.

Разумеется, никому из новичков не было отказано в месте. Наивные дети полей пребывали прямо на седьмом небе от счастья, что им удалось так быстро найти работу в городе, поразившем их воображение своей многолюдностью и жуткой сутолокой. Правда, довольно скоро первоначальная радость сменилась унынием, но это только оттого, что бедолаги просто не подозревали, какое их счастье ждет впереди! Ведь людей, отслуживших у госпожи де Борду больше года, весьма охотно нанимали на работу в лучшие дома Парижа, включая дворец Его Величества короля, поскольку местная аристократия хорошо знала, что те, кто сумел в течение такого времени выдерживать склочный характер скандальной и скупой маркизы, потом выдержат все, что угодно. Иначе говоря, лучшей рекомендации для прислуги, желающей служить в приличных домах, уже и не требовалось. Думается, ради такой приятной перспективы стоило немного пострадать.

А уж как страдала госпожа де Борду после безвременной кончины своего супруга, просто нет слов! Нет, не оттого, что она его сильно любила и теперь не находила себе места от горя и душевной пустоты, ведь люди, скупые в материальных тратах, всегда скупы на ласку и вообще любые движения души. Однако, потеряв мужа, безропотно сносившего все ее выходки и вечно плохое настроение, маркиза с ужасом обнаружила, что ей больше не на кого изливать переполнявшую ее изнутри желчь. Опытная прислуга старалась лишний раз не попадаться хозяйке на глаза. Единственная дочь, дабы избежать каких — либо случайных встреч с матерью, почти не появлялась в светском обществе. Внуки, завидев издали родную бабушку, тут же перебегали на другую сторону улицы. В общем, бедную женщину окружал сплошь неблагодарный народ!

Разумеется, госпожа де Борду была бы не прочь повторно выйти замуж. Конечно же, вдова понимала, что второго такого добряка, как ее покойный супруг, она уже вряд ли встретит, но, памятуя о том, что «Вода камень точит», надеялась, что со временем ей удастся сломить сопротивление очередного мужа ее гнету и непрестанным нападкам, без которых госпожа де Борду не представляла своей жизни. К сожалению, несмотря на то, что при дворе Карла Прекрасного имелись не слишком еще старые холостяки и вдовцы, маркизе не удалось второй раз выйти замуж. Женихи упорно обходили стороной маркизу, даже невзирая на ее приличное состояние, титул и неплохие связи. А потом она как-то незаметно и быстро состарилась, подурнела, ее и без того не сладкий характер вконец испортился.

Правда, если говорить о внешности, госпожа де Борду и в молодости не отличалась особой красотой, а годы лишь еще больше подчеркнули природную непривлекательность черт ее вечно угрюмого лица. Выцветшие голубые глаза вдовы с возрастом приобрели неприятную водянистость и всегда смотрели на мир с подозрением, густые колючие брови хмурились, нижняя губа отвисала, на остром подбородке заметно выступала большая бородавка с растущим на ней жестким и седым волосом, а впалые щеки и крючковатый длинный нос делали ее похожей на ведьму. К тому же, маркиза страдала радикулитом, из – за чего даже на балах нередко появлялась с обернутой вокруг поясницы теплой шалью, носила на голове смешные и старомодные чепчики из батиста, при разговоре брызгала слюной, да еще отличалась некоторой глухотой.

Однако пути Господни неисповедимы и сия, достаточно отталкивающая внешность, вовсе не помешала Карлу Прекрасному, находившемуся в самом расцвете сил и лет, обратить благосклонный взор на старую вдову. Оказавшись на праздничном балу в Ланшероне, весь вечер он не сводил с нее восхищенных глаз, а потом подошел, чтобы сказать маркизе, как она сегодня необыкновенно хороша! Госпоже де Борду так давно уже никто не объяснялся в любви, что она напрочь позабыла о самом ее существовании, и теперь государю отвечала совершенно невпопад.

Однако влюбленный монарх все ее несуразности принимал за женское кокетство, что весьма льстило его мужскому самолюбию. В действительности, от начала до конца их любовная беседа выглядела довольно странно, если не сказать, нелепо. Но Король грез и госпожа де Борду свой разговор отнюдь не находили необычным и, как ни в чем не бывало, поглядывая на танцующие пары, его продолжали.

— Прошу великодушно простить меня, прелестная маркиза, за мое позднее прозрение! Не понимаю, где раньше были мои глаза? Но сейчас я настолько потрясен вашей небесной красотой, что прямо в самое сердце оказался сражен беспощадной стрелой Амура. Она вошла очень глубоко. Надеюсь, вы пощадите мое израненное сердце?

— Уж не помню, Ваше Величество, как давно Франция воевала с внешним врагом? Но, видать, вам в тех боях хорошо досталось, коль до сих пор в вашем теле осталась стрела! С такими вещами лучше не шутить, и эту стрелу надобно обязательно лекарям вынуть, не то вдруг она заржавеет и вы, государь, раньше времени покинете этот бренный мир. Кто же тогда, скажите на милость, станет править страной, кто поведет в очередной бой наших доблестных солдат?!

— Помилуйте меня, мадам, но я ни одного дня в своей жизни не воевал …

— Какая беда, ведь войну можно начать когда угодно и с кем угодно! Вон, в последнее время Испания что – то уж больно загордилась, надо бы ее на место поскорей поставить, дабы она больше не зазнавалась! Англия, вообще, никогда у меня доверия не вызывала, да и Австро – Венгрия тоже хороша! Казалось бы, маленькая страна, а вечно от чужого пирога норовит себе кусочек отщипнуть. Кругом – враги, им всем требуется показать, как умеют сражаться французы! Потому как, государь, лучше самим границы своей земли расширять, тогда не придется от других подобной пакости ожидать.

— Безмерно восхищен вашим умом и удивительной прозорливостью, сударыня! Очень приятно узнать, что вы думаете так же, как и я, когда остаюсь наедине со своими мыслями и размышляю о будущем Франции. Правда, сейчас меня к войне, признаться, не тянет. Я горю в более жарком и страстном огне!

— Уж не захворали ли вы часом, государь? Могу предложить неплохую микстуру, она быстро снимет с вас жар! Дорого за нее не запрошу, я даже вам, Ваше Величество, так и быть, в цене немного уступлю.

— Благодарю, маркиза, за вашу искреннюю заботу обо мне, но знаю, эта замечательная микстура не в состоянии погасить огонь охватившей меня этим вечером нешуточной страсти. Все тело ломит, я как будто бы нахожусь в бреду и все никак поверить не могу, что вас так близко вижу нынче.

— Тело, говорите, ломит? Думаю, тому виной, государь, ваша поясница. Представляю, как вам не спится по ночам, меня и саму ужасно замучил радикулит. Спина всегда не вовремя начинает ныть! Кстати, я свою поясницу обычно растираю одной хорошей мазью. Потом она, правда, долго пылает, но зато, благодаря этому средству, я довольно быстро и крепко засыпаю.

— Так, значит, и вы, маркиза, тоже пылаете в жарком огне? Значит, наши чувства взаимны? О, Боже, я не верю собственному счастью!

— Ну, коль вам нравится, Ваше Величество, когда пылает — горит спина, то я могла бы вам предложить свою лечебную мазь. Но почему – то в последний раз мне чересчур жидкую мазь прислали. Приехав сюда, почти весь флакон на себя вылила, да все равно не сумела толком согреться. Теперь хочу поискать другое средство и постараюсь при этом не забывать, государь, вас.

— От ваших обнадеживающих слов, сударыня, я готов просто взлететь! Умоляю, скажите мне хотя бы еще раз, что день и ночь вы думаете о своем короле, что без меня жизни дальнейшей не представляете, что вы хотите быть, мадам, моей!

— Да, если даже хотела бы вас позабыть – не смогла б, поскольку вашими портретами увешан весь Париж, государь.

— Признайтесь, вы желаете, чтоб я вам подарил один из них?

— Я этого не говорила, Ваше Величество.

— Скажите, мой ангел, как скоро я могу ожидать нашей следующей встречи?

— Да пора бы уж мне, государь, ложиться спать. И зачем только со своей больной спиной я надумала приехать в этот чертов Ласток?!

— Вы приехали в сей славный гостеприимный город, дорогая маркиза, чтобы, оказавшись вдали от родного дома, пробудить страсть в сердце своего короля, который вас прежде отчего – то не замечал. Теперь я мечтаю исправить эту досадную оплошность, и поскорее прижать вас, сударыня, к своей широкой груди, объятой неистовым пламенем любви!

— Мазь, Ваше Величество, я лишь в Париже смогу вам прислать, но надо ею растирать не грудь, а поясницу. Тогда вы сможете быстрее излечиться.

— О, ангел мой, как вы необыкновенно добры!

— Как я уже говорила, по поводу цены, государь, мы с вами договоримся.

— Прекрасная маркиза, вы просто не знаете себе цены! Ваш тонкий стан, голубые чарующие глаза, медленно-томная походка с каждой минутой сводят меня буквально с ума!

— Уж давно потускнели и выцвели мои глаза, походка действительно медлительность приобрела, так это только из – за проклятого радикулита, будь он неладен! На этом свете, государь, хорошо жить лишь молодым, а мы, зрелые люди, все больше страдаем. Одно лишь мне некоторое утешение, признаться, дает, что нынешняя резвая, глупая молодежь тоже со временем пройдет через болезни и старость!

— Никакой молодости, сударыня, с вами и близко невозможно сравниться! От одного взгляда на вас у меня кругом идет голова и учащается дыхание.

— А вот головную боль, государь, я обычно лечила посредством одного китайского порошка. Однако нынче его запасы к концу подошли, отсыпать вам, может, и хотела бы, да все же не могу, поскольку о себе надобно позаботиться.

— Надеюсь, маркиза, ваш следующий танец за мной?

— В последний раз я танцевала на балах, Ваше Величество, лет двадцать тому назад.

— Вы не откажетесь от бокала вина?

— Здешним вином следует поить пастухов, государь.

— Я мечтаю сделать для вас хоть что – нибудь…

— Ох, отпустит ли меня сегодня чертов радикулит?

— Если б я мог взять себе вашу болезнь…

— У вас своих болячек хватает, государь, а мне пора отправляться спать!

— Надеюсь, в добром здравии вас утром увидеть, маркиза.

— Никак не могу взять в толк, зачем я притащилась в этот дрянный Ласток!

С большой неохотой простился Король грез с предметом своей страсти, мысленно утешая себя тем, что уже завтра он вновь встретится с любимой. Мечтательная улыбка блуждала на его пухлых, розовых губах, когда долгим взглядом он провожал госпожу де Борду, совершенно не замечая того, что она держится за поясницу, да и, вообще, выглядит очень неказисто, но влюбленные всегда видят то, что кроме них, не разглядит никто другой.

За их прощанием в сторонке наблюдала графиня Элоиза Померанская. От ярости фаворитка была просто вне себя. Привыкнув на протяжении многих лет царить одна в сердце Карла Прекрасного, Элоиза никак не могла поверить собственным глазам. И ей, быть может, было бы еще не столь обидно, будь соперница собою хороша, а нынешнюю несправедливость никак душа не могла принять, и разум упорно отказывался верить в то, что венценосный любовник предпочел ей, одной из красивейших дам французского королевского двора, сварливую престарелую маркизу.

Элоиза старалась весело говорить с младшей сестрой Карла, герцогиней Антуанеттой де Бокур, которая, как и все прочие придворные, искала следы ревности и обиды на ее холеном лице. Но недаром графиня Померанская была по происхождению аристократкой: она умела держать себя в руках.

Ни один мускул не дрогнул на красивом лице графини, пока Король грез расточал ее сопернице комплименты и любезности, что вызвало определенную досаду у герцогини де Бокур и других придворных дам, мечтавших втоптать в грязь бессменную фаворитку. Ласковой улыбкой встретила Элоиза неверного любовника, когда, проводив долгим влюбленным взором маркизу де Борду, он опомнился и поспешил к ней, ощутив вдруг чувство вины перед той, к кому всей душой он был привязан в течение многих лет.

И лишь, когда они остались наедине, фаворитка высказала королю все, что было у нее на сердце. Но при этом мудрая женщина повела разговор так, чтобы любовника своим безудержным гневом от себя ненароком не отвадить, чтоб он испытал глубокое искреннее раскаяние и впредь уже не допускал столь опрометчивых ошибок, способных разрушить их добрый многолетний союз, которым они оба дорожили, каждый по своим личным причинам.

Запершись в отведенных Карлу Прекрасному покоях, они говорили всю ночь и еще весь следующий день, пока на обычно беззаботном лице государя не появилась тень серьезного сомнения. Короля грез все еще тянуло к маркизе, непонятно чем столь быстро и сильно его пленившую, но память о недавних счастливых временах не позволяла ему оставить Элоизу Померанскую. Графиня всегда понимала короля лучше всех людей на свете, да и ничем, по большому счету, особо его не обременяла, что для Карла Прекрасного, не любившего излишних хлопот, также было достаточно важно.

В то время, как за плотно закрытыми дверями происходил сей непростой разговор, придворные французского королевского двора с интересом гадали, чем он все — таки завершится, и даже делали ставки на дам, между которыми в эти часы их государь разрывался. И лишь глуховатая маркиза де Борду осталась в стороне от этой увлекательной игры, поскольку так и не поняла, что она могла занять место фаворитки. Однако вдова была весьма рада, когда сообщили, что двор немедленно возвращается в Париж, тем более, в последние дни ее так сильно замучил радикулит, что она сама с нетерпением рвалась домой.

После бала

Увлеченный своими сердечными делами, Генрих VI ни сном – ни духом не ведал о разыгравшейся в стенах его гостеприимного дома любовной драме. Удивившись скорому отъезду родни, он, однако, не стал удерживать гостей и даже нашел для себя некоторое утешение в том, что герцог Филипп Арагонский теперь уже не скоро посетит Ланшерон, так как почувствовал, что младший брат короля Франции не на шутку увлекся графиней Ангалесской, а ему нельзя было доверять.

И вот через день после бала ланшеронский королевский двор вдруг враз опустел. Все предыдущее время, занятый сначала подготовкой к празднику, потом – общением с гостями, Генрих, оставшись в своем доме один, внезапно ощутил, как гнетущее, безмерное одиночество взяло его в крепкие тиски, безжалостно сдавливая грудь и пригибая к земле, словно хотело отнять у него всякую волю к жизни и надежду на спасение в этом огромном холодном мире.

Вспомнив об обещании, что он дал накануне герцогине Шепетон, Его Величество направил коня в сторону загородного дома, где в последние годы большей частью жила Кристина, дабы иметь возможность беспрепятственно принимать у себя коронованного любовника, так как строгие правила тех давних лет накладывали негласный запрет на многие вещи, из – за чего, в том числе, тайная любовь была для всех особенно сладостна и притягательна.

Однако, к удивлению Генриха, знакомый ему до мелочей и радушный до приторности дом, вдруг оказался наглухо заперт. При этом в одном из окон второго этажа мелькнуло на мгновение лицо Кристины, но тяжелая портьера тотчас вновь была плотно задернута чьей –то невидимой рукой: любовница явно не хотела его видеть по каким – то ей одной известным причинам. «Видит Бог, я пытался быть любезным кавалером, но моя любезность отчего – то нынче пришлась не ко двору», — сказал сам себе государь, приготовившийся к упрекам со стороны без сожаления отвергнутой им фаворитки, и теперь испытывавший определенное облегчение от несостоявшейся встречи.

Не задерживаясь более у высоких запертых ворот, король развернулся и, пришпорив верного скакуна, без промедления направился туда, куда всегда рвалась его, жаждавшая чистой и искренней любви, душа. Ведь с того самого мгновения, когда он впервые увидел Эльнару, его безумно, просто нестерпимо влекло к ней. Быть может, оттого, что своей изумительной женственностью и трогательной хрупкостью графиня Ангалесская напоминала ему покойную мать, королеву Генриетту, Генриху VI казалось, что он знает ее целую вечность. Эльнара была ему дорога и очень сильно нужна.

Стоило только государю отъехать от дома герцогини Шепетон, как в окне второго этажа показалась Кристина. Уже не таясь, она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и слезы ярости прозрачными горошинами медленно стекали по ее лицу, покрытому красными пятнами, когда она собственными глазами наблюдала за тем, как в нетерпении пришпоривая коня, неверный любовник направлялся к замку графини Ангалесской. Но остановить его от этого шага Кристина никак не могла.

Позабыв обо всем на свете, хозяйка дома долго с тоской смотрела в окно. Потом, взглянув на себя в зеркало, в отчаянии заломила руки, твердые розовые губы дрогнули и страдальчески скривились. Зеркало в угол полетело, вслед за ним отправился попавший под горячую руку небольшой германский сервиз. На шум прибежала фрейлина. Разгневанная от ощущения собственного бессилия, госпожа едва не надавала ей пощечин, но проворная служанка успела вовремя увернуться. Измученная герцогиня рухнула в ближайшее кресло и, немного помолчав, спросила:

— Где тебя черти так долго носили, бестолочь беспросветная? Курьер вернулся?

— Вернулся, госпожа, но, увы, порадовать вас мне нечем.

— Французский королевский двор, надо полагать, так далеко отъехал, что мой курьер его нагнать не сумел?

— Ах, если б в этом была вся беда!

— Значит, лейб – медик Карла Прекрасного совсем некстати отошел на небеса?

— Да он здоров, как племенной бык!

— Неужто разгорелась война между Ланшероном и Францией?

— Вы слишком хорошо думаете о Короле грез, хозяйка! Да если б не его брат – забияка Филипп, солдаты французской армии давно разбежались бы, как тараканы по всей стране. Уж кто только над ними нынче не насмехается, а ведь при жизни Луи Непобедимого такое и в самом страшном сне не могло бы присниться!

— Что за околесицу ты несешь, глупая женщина? Какое мне дело до французов?! Лучше приведи поскорее в порядок свои куриные мозги и вспомни, наконец, куда и зачем мы отправляли намедни курьера?

— Да не так – то уж, думаю, я и глупа, коль почтенного гробовщика сумела собой увлечь. Наверное, вы помните, госпожа, я вам рассказывала недавно, какая по молодости меня беда постигла. Эх, надо было сразу в его дом хозяйкой входить, а не крутить хвостом, как сивая кобыла, хотела себе цену набить и вот как неудачно все вышло!

— Зато ужасно повезло гробовщику! Ведь своей несносной болтовней ты не успела, Луиза, омрачить ему последние дни его жизни. А, впрочем, причем тут какой –то гробовщик?! Речь должна идти обо мне!

— Но о душе всегда полезно подумать, хозяйка! Никто не знает, когда пробьет его час, и он вдруг на небесах негаданно – нежданно окажется. К примеру, лично я надеюсь попасть в рай. Даром, что все свои прегрешения я заношу в купленную по такому случаю тетрадь, чтобы на Божьем суде сразу покаяться во всем и потом с чистой душой переступить порог нашего вечного дома.

— И много грехов у тебя набралось?

— Думаю, не больше трех.

— Неужто за тобой всего лишь три греха, дуреха? Да я никогда этому не поверю!

— Я имела в виду, госпожа, три десятка. Ну, может, четыре или пять, пока что я не пыталась сосчитать их точное количество.

— Ты хотела сказать, сорок или пятьдесят? Порой тебе скромность, Луиза, совсем – таки не к лицу. Ну – ка, быстрее сознавайся во всем!

— Грешу я, хозяйка, большей частью по мелочам, и уж настолько мои проступки мелкие, что их можно назвать «грешки». Посудите сами, какая беда, если кому – то взятых в долг денег я не вернула? Так на то у меня и память девичья, замужем – то я ни разу еще не была! Случалось бывало, что я кого – нибудь немного обирала, но ведь Господь сказал, что с ближними всегда надо делиться! Помню, в доме Брюшонов я частенько не доливала молока хозяйским кошкам, а сама его тайком выпивала. Однако меня на это толкала госпожа де Брюшон. Если бы она не была такой скупой, все ее кошки были бы сыты и слуги довольны!

— Это та самая графиня де Брюшон, у которой новый загородный дом сгорел прошлым летом? Говорят, что она тогда чуть с ума не сошла от горя.

— Представьте, как я оттуда вовремя ушла! Два года я служила ей верой и правдой, а хозяйка этого толком не ценила. Хотя я свое место всегда знала и, в отличие от прочих слуг, противных брюшоновских кошек тайком не пинала. Жалование она мне так и не повысила, а все только лишь обещала, и в один прекрасный день я эту скрягу, слава тебе, Господи, покинула!

— Мое терпение, Луиза, предупреждаю, подходит к концу! И, если ты сейчас же, не отвлекаясь на всякие глупые байки, не расскажешь мне, чем закончилась встреча курьера с лейб – медиком Карла Прекрасного, я пошлю за кучером с розгами.

— Уж так я не хотела вас расстраивать, госпожа, но, видно, никуда не деться от этого. Господин Дюпон просил передать, что, не видя вас воочию, он затрудняется сказать что – либо определенное о вашей болезни. По его мнению, остается лишь ждать, когда красные пятна, появившиеся у вас на лице и всем теле, сами собой сойдут. Лекарь ничуть не сомневается в том, что скоро вы вновь будете радовать окружающих своей несравненной красотой!

— Выходит, он ничем не может мне помочь?! Я должна просто сидеть и ждать, пока все встанет на свои места? О, Боже, что за чудовищная нелепица! Я хотела Генриха собой очаровать с помощью душистой воды, а сама сегодня даже не смогла его принять! Но все ли ты, Луиза, мне в точности передала, ничего не забыла?

— Ну, еще лекарь весьма любопытствовал по поводу того, как вы пользовались его водой? К счастью, курьер ничего толком не знал и лишнего как будто бы не сболтнул.

— Зато я теперь, наконец, поняла, по чьей вине эти пятна противные у меня появились! Лейб – медик ведь предупреждал, что душиться его водою нужно дважды в день, а что ты, курица безмозглая, мне насоветовала? Ты же с этим флаконом от меня почти не отходила, Луиза, и так усердно поливала, как будто надеялась на моем теле вырастить цветок. К тому же, сия душистая вода на деле оказалась какой – то вязкой и дурно пахнущей жидкостью. Столько неприятностей я с ней претерпела, и чем все обернулось?

— Я ведь ради вашего блага, госпожа, старалась! Хотела, как лучше…

— Ах, зачем я только тебя на службу взяла, да уж лучше бы ты в доме Брюшонов сгорела, несчастная дуреха! Ну, что уставилась на меня, как будто покойника вдруг увидела?

— Да я подумала о том, как здорово, что ваш дом не сгорел, госпожа!

— Типун тебе, дура, на язык, ты хоть понимаешь, что говоришь?!

— Еще как понимаю, хозяйка! Ведь душистая вода, при помощи которой вы надеялись Его Величество приворожить, относится к черному колдовству. А за такие дела небеса всегда наказывают людей!

— Не пойму, к чему ты клонишь, Луиза?

— Все очень просто, госпожа. Наверное, вам доводилось слышать, что жизненный путь каждого из нас прописан в Книге судеб и тот, кто пытается свою судьбу изменить, прибегая к силам колдовства, подпадает под праведный гнев Господа? Между прочим, за примером не надо далеко ходить. После пожара мою бывшую хозяйку, графиню де Брюшон, еще одна большая утрата постигла. От нее вдруг супруг ушел, заявив, что ему до смерти опротивел кошачий дух. Правда, я этих тварей тоже терпеть не могла, даром, что в доме их было тогда штук двадцать, но ведь целых пятнадцать предыдущих лет граф этих кошек терпел! Неужто не мог потерпеть еще десяток – другой годков, дождавшись, пока его, слабая здоровьем супруга, на тот свет не отправится? Потом – то он мог спокойно жениться на молодой, оставив себе все, что с прежней женой нажил. А между тем, кухарка в доме Брюшонов мне как – то, помнится, говорила, что хозяйка наша водила дружбу с разными колдунами, надеялась с их помощью молодость свою сохранить, да не тут — то было! А вам, считай, повезло: за вашу ворожбу лишь тело и лицо оказались немного подпорчены. Скоро эти пятна сойдут, и, уверена, вы вновь будете всех своей красотой радовать!

— Посмотрела бы я, Луиза, как ты запела, если б с тобой такое случилось! Что же ты не вспомнила про все эти жуткие поверья, когда я на встречу с лейб – медиком ходила? Между прочим, ты рядом со мной тогда была!

— Каюсь, я виновата! Но слишком велико было мое желание видеть вас супругой Его Величества, хозяйка. Теперь свою ошибку хочу исправить.

— Вряд ли тебя сильно терзает чувство вины, дуреха! Лучше признайся, что с жизнью за столь ужасную ошибку расставаться не хочется? Чем теперь проступок свой намерена искупить?

— Конюх с королевской конюшни мне давеча сказал, будто он слышал разговор государя нашего с Карлом Прекрасным накануне отъезда из Ластока французского двора, в котором Генрих Бесстрашный очень сетовал на то, что у него нет наследника до сих пор. Еще они о какой – то войне вели речь, значит, Его Величеству тем более надо будет жениться скорее! А, скажите на милость, как он может пойти в бой, зная о том, что за спиной у него никого нет?

— Наконец, Бог наставил Генриха на путь истины, и он всерьез заговорил о наследнике престола! За такую поистине добрую весть разрешаю тебе, Луиза, поцеловать мою руку. Да хватит, хватит лобызать, с тебя довольно и одного поцелуя! Теперь надобно подумать над тем, как сделать так, чтобы Генрих возжелал увидеть меня, а не кого – нибудь другого хозяйкой в своем доме? Ты даже не представляешь, Луиза, какая же это беда – женить на себе короля!

— Первым делом с графиней Ангалесской надобно, госпожа, разобраться. Если эта чужестранка не будет смущать государю его светлый разум, Его Величество непременно обратит свой благосклонный взор на вас. Ведь он уже далеко не тот безрассудный юноша, что, очертя голову, рвался в бой. Теперь, прежде чем на войну отправляться, он должен ввести в свой дом хозяйку.

— Ну, а куда же мне эту чертову чужестранку, скажи, девать? Краса Востока, понимаешь ли, тут нашлась! Да в Ланшероне есть дамы, ее намного интереснее и краше! Путается все время под ногами, так бы, кажется, и убила эту выскочку собственными руками! Мне, вон, даже свою бывшую фрейлину пришлось направить к ней служить, но пока ничего интересного Регина, увы, не сообщила. А ведь сколько денег пришлось мне заплатить прежней служанке графини Ангалесской только ради того, чтобы она отказалась от своего места! Впрочем, хорошо уже то, что за чужестранкой неусыпно следит наш человек. Надеюсь, скоро я буду знать о ней все!

— Это вы, госпожа, хорошо придумали! Но у нас нет времени ждать, пока чужестранка вдруг оступится, чем – либо уронит себя в глазах Его Величества, и он в ней, наконец, разочаруется. Ваша мечта стать королевой Ланшерона быстрее сбудется, если мы поможем графине Ангалесской отправиться на тот свет.

— За такие вещи, Луиза, грозит даже не каторга, а виселица! Мне же, признаться, еще не надоело на белом свете жить. Ведь никакая власть на земле не стоит того, чтобы из – за нее лишаться жизни. А, может, ты хочешь сделать благое дело и взять всю вину на себя, если тайна убийства графини раскроется?

— Сказать по правде, хозяйка, мне жизнь не меньше, чем вам мила. Я в это дело только из – за того и встреваю, что рассчитываю на вашу благодарность, поскольку, став супругой Его Величества короля, вы без особого ущерба для своего кошелька, могли бы увеличить своей верной служанке жалование в два, а то и в три раза! Да простятся, Господи, все прегрешения мои, уж так мне хочется хотя бы под старость лет пожить по — людски!

— В столь важном деле, Луиза, всякая благодарность должна стоять на последнем месте. Главное сейчас, чтобы я стала супругой короля, тебе это понятно? Лучше расскажи, что ты придумала для чужестранки?

— Чужестранку следует отравить, причем таким ядом, который никто не смог бы распознать! Так, чтобы в один прекрасный день она легла в свою постель, да так бы там и осталась, погрузившись в вечный сон. Что, здорово я придумала, хозяйка? Его Величество немного погорюет и успокоится. Уверена, госпожа, что вы, как никто другой, сможете утешить нашего славного короля!
— А где мы такой яд возьмем, не навлекая на себя лишних подозрений?

— За лейб — медиком Карла Прекрасного остался должок, поскольку он вам так и не помог своим хваленым средством и даже, можно сказать, причинил вашему драгоценному здоровью вред. Вот пусть теперь этот негодник и ответ, как положено, держит! К тому же, господин Дюпон живет довольно далеко. В Ластоке никто ничего, даст Бог, не узнает. А уж когда мы получим от него яд, придется Регине доказывать свою преданность вам не на словах, а на деле.

— Однако яд – не любовное зелье. От такого деликатного заказа лейб – медик может и отказаться. Да и за прошлую работу он, помнится, ни гроша от меня не получил. Как же мы теперь этого француза в наши сети заманим?

— Вам это лучше знать, хозяйка. Но более подходящего для этого дела человека, боюсь, нам будет трудно подыскать.

— А если мне взять его на испуг, Луиза? Ведь лейб – медик государя не имеет права пятнать свое имя, и быть замешанным в каких – то колдовских делах. Жаль, я не могу обратиться с жалобой к Карлу Прекрасному, поскольку тогда о моей встрече с лейб – медиком обязательно узнает Генрих и сразу поймет, что я намеревалась его приворожить, а этого он явно мне не простит. Однако я в неплохих отношениях с фавориткой Короля грез. Думаю, как женщина женщину, она меня поймет и поддержит.

— Кстати, я слышала, будто на недавнем балу по случаю Дня трубадура Карл Прекрасный увлекся этой старой грымзой – маркизой де Борду. Вряд ли теперь графиня Померанская откажет себе в удовольствии уколоть неверного любовника. Впрочем, до этого дело, быть может, и не дойдет. Сначала я пошлю лекарю письмо, и тогда мои дальнейшие действия будут зависеть от его ответа. Да, неплохую мысль, Луиза, ты мне подала! Иногда, кикимора болотная, ты бываешь довольно – таки не глупа, а сейчас пошла прочь и пусть никто не смеет тревожить меня!

Вдохновившись очередным замыслом по взятию короля, Кристина без промедления села за письменный стол. В своем послании напористая дама безо всяких обиняков заявила, что в появлении красных пятен на ее лице и теле якобы всецело виноват господин Дюпон, не оправдавший возложенных на него лестных надежд, из – за чего теперь он обязан без сучка и задоринки выполнить ее новый заказ.

Получив это странное письмо, лейб – медик короля Франции испытал одновременно разочарование и тревогу. Уезжая из Ластока, он очень надеялся на то, что впредь ему не придется иметь никаких дел с герцогиней Шепетон, что он просто забудет ее, как страшный или неприятный сон. Но она не только вновь его нашла, но еще и потребовала исполнить новый, весьма сомнительный заказ. В письме Кристина ни словом не обмолвилась об оплате, как это мастерски умеют делать иные богачи, поскольку бедняки, стыдясь безмерно своей нужды, обычно стараются, если и не заплатить вовремя, то хотя бы пообещать вернуть долг при первом удобном случае, что уже отчасти утешает того, кто им волей или неволей помогает. Герцогиня Шепетон была богата и в помощи не нуждалась, она ее требовала.

Однако более всего господина Дюпона тревожило то обстоятельство, что Кристина каким – то невероятным женским чутьем сумела угадать его наиболее уязвимое место. Ведь если бы она пообещала пожаловаться на него Карлу Прекрасному, в этом случае опытный придворный служитель не обратил бы на слова герцогини почти никакого внимания, поскольку Короля грез по – настоящему волновали лишь собственное здоровье и внешность, на все прочие вещи монарх смотрел достаточно снисходительно. Конечно, он мог лейб – медика для порядка чуть – чуть пожурить, но вскоре бы об этом происшествии напрочь позабыл в отличие от графини Померанской, которая имела скверную привычку вмешиваться во все дела, если они каким – либо образом касались Его Величества. А к мнению фаворитки государь всегда прислушивался, и это могло иметь для лейб – медика весьма неприятные последствия.

Была еще одна серьезная причина – не оставлять без внимания письмо герцогини Шепетон, так как, уезжая на праздничный бал в Ласток, господин Дюпон в спешке допустил ошибку, перепутав флаконы, из – за чего маркизе де Борду досталась ненужная ей душистая вода, а Кристине – предназначенная маркизе мазь от радикулита. Об этой ошибке невезучий лекарь узнал, когда на обратном пути французского королевского двора в Париж его нагнал курьер с письмом от своей, в гневе пребывавшей госпожи, с ног до головы покрывшейся красными пятнами.

Только теперь лейб – медик догадался, в чем причина неожиданного увлечения короля госпожой де Борду. Видно, собираясь на бал, вдова решила впрок намазать мазью свое больное место, ну а поскольку содержимое флакона оказалось на удивление жидким, то старуха за раз все на себя и опрокинула, вызвав в государе, сама того не желая, столь сильные чувства, что они едва не повлекли за собой большой скандал. В свою очередь, нетерпеливая герцогиня Шепетон, мечтавшая, что ни для кого не являлось секретом, выйти замуж за Генриха Бесстрашного, день и ночь нещадно втирала в себя мазь, что в итоге обернулось для нее банальным раздражением кожи. Однако Кристина свою вину признавать не пожелала, а как это стало ясно из письма, начала донимать господина Дюпона нешуточными для него угрозами.

Да, за королевским лекарем водился грех колдовства, но он занимался этим исключительно ради того, чтоб прокормить свою семью, ведь жалование при дворе он получал довольно скромное. Правда, эта должность позволяла ему общаться с теми, кто ради удовлетворения своей прихоти, или просто из любопытства готов был выложить хорошие денежки за то, что для лекаря большого труда, как правило, не составляло.

В общем, господин Дюпон не жаловался на судьбу и никакого подвоха от нее не ожидал, как вдруг она ему нанесла такой жестокий удар! Ведь, если герцогиня Шепетон осуществит свою угрозу и пожалуется на него Элоизе Померанской, то лейб — медику с должностью при дворе наверняка придется попрощаться. Фаворитка была достаточно умна, чтобы сопоставить между собой два, связанных с балом в Ластоке, события. Разумеется, она бы ни за что лекарю не простила увлечения короля маркизой де Борду и даже, может быть, настаивала бы на его казни. Естественно, такой расклад дел господина Дюпона никак не устраивал, а потому он не посмел отказать Кристине, лишь попросил в ответном письме с исполнением заказа немного подождать, так как подобные вещи требовали к себе крайне внимательного и бережного отношения.

Вероломство фрейлины

Под яркими лучами весеннего солнца спешно таял снег, когда Генрих VI направил своего коня к дому графини Ангалесской. Государь всегда с большим удовольствием здесь бывал еще при жизни его прежнего хозяина, с которым они нередко вели долгие беседы о прошлом и будущем своей страны. Впрочем, нынче старый замок приобрел для короля особенную привлекательность, потому что в нем теперь жила его любимая, как он часто мысленно называл Красу Востока, буквально сводившую его с ума, такую близкую и далекую одновременно. Всякий раз, приезжая сюда, он готовился сделать ей признание в любви, но, увидев невинный девичий взгляд, словно юноша робкий терялся.

Сейчас Генрих перевел коня с галопа на рысь, а сам отдался во власть воспоминаний. Ему едва минуло шестнадцать лет, когда его мать, любимая народом королева Генриетта, безвременно покинула белый свет. Безутешный в своем горе, король Ланшерона не захотел приводить другую хозяйку в дом. Продолжая мудро и справедливо управлять страной, он принялся терпеливо обучать подрастающего сына нелегкому воинскому делу. Все же прочие знания давать ему государь доверил благородному графу Ангалесскому, с чем, как показало время, наставник блестяще справился.

Когда принцу пошел двадцать первый год, Его Величество король Эдгар III, так звали отца Генриха, поручил ему командование армией. В эту самую пору на отчизну как раз надвигалась беда: не столь давно взошедший на престол испанский король Хуан Великолепный пылал честолюбивым огнем, мечтая Европу и Азию покорить, а начать сей победоносный поход он решил с королевства Ланшерон, что находилось от Испании достаточно недалеко. Хуан Великолепный отлично понимал, что ланшеронский монарх уже стар. К тому же, безвременная кончина горячо любимой супруги значительно подкосила его силы, ну а юного принца он даже в расчет не брал. Укрепив позиции Испании в Ланшероне, он надеялся в скором времени продвинуть свои войска дальше. Главное, завоевать первую победу, чтоб посеять панику и страх у правителей соседних государств. Желая застать ланшеронцев врасплох, коварный испанец не стал объявлять им войну, а просто двинул к границе свою многочисленную и хорошо подготовленную армию.

Как только Эдгар III о надвигающейся беде узнал, он тут же призвал к себе сына, строго наказав принцу и пяди родной земли не уступать врагам. Генрих с армией едва успел к границе подойти, как на них тут же всей мощью обрушился неприятель. Хорошо обученные испанские войска ровно в два раза превосходили по численности армию Ланшерона, но, видно, любовью к родине она была сильна, что ни разу не дрогнула под яростным натиском испанцев. Эта неравная во многих отношениях война длилась почти полгода, и все же для Испании она закончилась поражением, что с нескрываемым облегчением восприняли другие страны, уже готовившие было свои плацдармы. Пришлось Хуану Великолепному ни с чем уйти домой, отложив до более лучших времен следующий военный поход.

Потом у ланшеронцев было немало других боев под предводительством храброго, решительного и бесстрашного принца Генриха, но всякий раз враги терпели поражение. Ведь каждая новая битва обогащала бесценным опытом и юного военачальника, и его постепенно увеличивавшуюся армию. К тому же, наследник престола уделял войскам очень много внимания, постоянно обучая их все новым маневрам и улучшая воинское снаряжение, да и на поле брани он себя не жалел, а первым бросался на врага, личной доблестью поднимая дух солдат. Армия Ланшерона год от года росла и крепла так, что со временем ее мощь, силу духа и неукротимое стремление к победе признала вся Европа. Принцу едва исполнилось тридцать лет, когда его отец Эдгар III скончался от старости. Нового короля народ стал звать Генрихом Бесстрашным.

Внешний враг все реже нападал на значительно окрепшее королевство, а потому молодой, полный сил монарх мог в полной мере посвятить себя прочим государственным делам. Конечно, он по – прежнему заботился об армии, ведь с юных лет его душа тяготела к непростому воинскому делу, а после кончины отца армия, можно сказать, заменила Генриху семью, в которой король обретал душевный покой, и где действительно ощущал свою человеческую нужность.

Однако личная жизнь Генриха VI, увы, не задалась. Будущий король с юности грезил о чистой и взаимной любви, но все никак ее не находил, так как для многих блеск его короны затмевал все достоинства, которыми Генрих от природы щедро обладал. Встретив Кристину Шепетон, монарх понадеялся, что эта красивая юная девушка, получившая строгое воспитание в монастыре и претерпевшая немало лишений до того, как ей удалось выйти в свет, сумеет принять его любовь и полюбить по-настоящему сама, но спустя время был вынужден признать, что вновь ошибся.

Как и все остальные, Кристина рвалась к власти, а что у Генриха лежало на душе – ни ее, ни всех прочих светских дам совершенно не волновало. Это он явственно читал в их неискренних льстивых глазах, и от этого порой у него просто опускались руки. Отчаявшись найти свою настоящую любовь, Генрих по старой привычке дружил с Кристиной и уже ни на что хорошее не надеялся, как вдруг встретил юную, открытую душой Эльнару.

Размышляя о своем прошлом и настоящем, Генрих сам не заметил, как подъехал к замку графини Ангалесской. Он медленным шагом коня к мосту направил, как то мудрому государю и зрелому мужу подобает, абсолютно не сомневаясь, что кто – нибудь за ним наблюдает из окна и, действительно, его появление еще издалека заприметила проворная фрейлина. Регина тотчас же направилась предупредить графиню, ведь посещение Его Величества короля высокой честью считалось для любого дома в Ланшероне. Так, в свое время герцогиня Шепетон серебром расплачивалась с фрейлиной за столь добрую весть, ну а поскольку служанка еще мало знала новую хозяйку, то решила, что и здесь ее тоже ожидает награда.

Регина спешно шла по коридору второго этажа, как вдруг рядом чьи – то веселые голоса услышала. Не удержавшись от любопытства, она подобрала накрахмаленные пышные юбки и на цыпочках подошла к приоткрытой двери малой гостиной. Удивлению ланшеронки, постоянно отиравшейся в богатых домах знати, и прекрасно осведомленной обо всех королевских указах, просто не было предела при виде представшей перед ее глазами следующей картины.

В бело – мраморном камине весело полыхал жаркий огонь, а напротив него на изящном канапе удобно расположились Султан и Мари, увлеченно игравшие в карты. Так уж получилось, что они всецело были друг другом поглощены в послепраздничные дни, и только сегодня влюбленная парочка сумела выбрать время для последнего карточного боя, о чем накануне Дня трубадура договаривалась с Эльнарой, но с выполнением данного обещания, увы, чуть – чуть припоздала.

Фрейлина создавшееся положение быстренько оценила и решила извлечь для себя выгоду из другого и проверенного источника. Ведь сюда ее прислала герцогиня Шепетон, наказав следить за каждым шагом графини Ангалесской и немедленно сообщать ей обо всем, что могло бы хозяйку дома представить в невыгодном свете перед государем. За эти несложные услуги фрейлине была обещана неплохая награда.

Уже не первый день Регина находилась в замке, но ничего любопытного до сих пор здесь не наблюдала. А тут такая редкая удача подвернулась! Под самым носом у короля самым что ни на есть нахальным образом нарушают его Указ о запрете азартных игр, который был введен в королевстве несколько лет тому назад после того, как из – за подобного рода игр чуть ли не полностью разорились десяток – другой добропорядочных семей Ланшерона. Благодаря своевременному вмешательству Генриха Бесстрашного, эти бедолаги на улице не остались, однако, страсть к азартным играм, смущавшим почем зря людской разум, с тех пор каралась ссылкой на каторгу.

Конечно, на самом деле фрейлину совершенно не волновало нарушение королевского указа. Ее изнутри черная зависть снедала, поскольку саму себя она считала ничем не хуже юной графини, которой непонятно за какие заслуги подарили лестный титул и богатые владения, а ведь Регина была гораздо лучше чужестранки! Ее нежная, белоснежная кожа и изумительные васильковые глаза в Ластоке сводили с ума не одного кавалера, но Регина очень сильно боялась прогадать и все надежды не теряла встретить более выгодную партию для себя, из –за чего с замужеством и не торопилась, хотя порой переживала, что время незаметно летит, и будет потом досадно и обидно, если ее замуж не возьмут.

Но, пожалуй, особенно сильно она переживала по поводу того, что в течение ряда лет по совету экономки Его Величества короля мадам Эсюрель ее готовили на должность личной фрейлины будущей королевы Ланшерона, для чего Регина статью, умом, красотой лица, да и другими качествами как нельзя лучше подходила. Тогда еще юную и смазливую девицу сначала тщательно обучали хорошим манерам и придворному этикету, потом под руководством опытных учителей она долго изучала историю, географию, языки, чтобы уметь на должном уровне поддержать разговор, или правильно ответить на вопрос, если в том нечаянно возникнет надобность.

Нередко в своих мечтаниях Регина рисовала себе, как она, одетая в великолепные платья, надменно повелевает дворцовой прислугой, ведет запись на прием к государыне, сопровождает ее на все светские рауты, придирчиво рассматривает предложенные заморскими купцами материи для королевских туалетов, а также внимательно следит за тем, чтобы все важные вопросы решались только через нее. И тогда даже знатные вельможи будут стремиться ей угодить, дабы иметь возможность лишний раз подойти к королеве.

Все это фрейлине чрезвычайно сильно нравилось, но ее мечтания никак не сбывались из – за того, что Его Величество упорно не торопился связать себя узами Гименея. Теперь у нее появилась приятная возможность досадить одному из злостных холостяков королевства, а заодно причинить хоть какой – то вред его даме сердца, которой в жизни совершенно незаслуженно повезло.

Также Регину весьма раздражали друзья чужестранки: Султан и Мари. Эта влюбленная парочка очень любила друг с другом поворковать и от души над чем – нибудь посмеяться. Ее же лестного общества влюбленные как будто бы старались не замечать. Во всяком случае, никаких душевных разговоров не заводили, свежих сплетен не пересказывали и даже на День трубадура с собой погулять не пригласили. А ведь на новом месте бедняжке нередко приходилось громко зевать от безделья и невыносимой скуки, хотя в доме той же герцогини Шепетон обычно вокруг Регины вся прислуга крутилась, да и сама хозяйка частенько фрейлину к себе в покои призывала, дабы порасспрашивать, что, о ком и где она любопытного слышала.

И вот у несправедливо обиженной обитателями замка Ангалесских фрейлины появилась возможность отомстить за невнимание к ее персоне. Признаться, такие вещи она и раньше-то старалась не упускать, а теперь от охватившей ее радости едва не дрожала, отлично зная наперед, что, наконец, неприятности обрушатся на этот чересчур добродетельный дом! Надменно отдав мажордому мсье Пусенну, всякий раз невольно вздрагивавшему от ее резкого, повелительного тона, указание встретить и проводить в малую гостиную высокого гостя, фрейлина сделала озабоченное лицо и постучалась в дверь библиотеки.

— Прошу прощения за беспокойство, госпожа, но я спешу вам сообщить о приезде Его Величества короля Генриха VI! Как только на мосту его увидала, я тут же вас побежала известить, дабы вы успели поменять свой наряд. Это бирюзовое платье, безусловно, вам к лицу, но по такому случаю можно было бы подобрать что – нибудь другое, еще более яркое и модное.

— Думаю, мне нет смысла менять наряд, да и к тому же, заставлять ждать мужчину — невежливо. Попросите мсье Пусенна проводить Его Величество сюда, вы же, Регина, насчет обеда, пожалуйста, распорядитесь.

— А не лучше ли принять Его Величество, скажем, в малой гостиной, дабы оказать королю соответствующий почет и уважение?

— Обычно мы беседуем в библиотеке. Здесь сама обстановка располагает к различного рода размышлениям. К тому же, государь любил тут бывать еще при жизни графа Ангалесского, дух которого, как мне кажется, по – прежнему присутствует в этих стенах.

— Я слышала, будто в малой гостиной сегодня разожгли камин, а тепло всегда душу человеческую веселит. Не сомневаюсь, что Его Величество будет такому приему очень рад и, возможно, тогда он начнет у нас бывать еще чаще прежнего. Ведь каждый человек неосознанно стремится к тому месту, где ему однажды было особенно хорошо. Ну а то, что хорошо для государя, для его верных подданных – вдвойне благо!

— В этот дом государь приезжает потому, что здесь ему все напоминает о покойном графе Ангалесском, которого он искренне любил и глубоко уважал. Его Величество не забывает своего наставника, и это очень хорошо, когда память отвечает добром на добро!

— Полностью разделяю вашу точку зрения, госпожа! Однако я уже отдала распоряжение, чтобы Его Величество короля проводили в малую гостиную. Очень хотела вам угодить, теперь же меня простить за поспешность умоляю.

— Оставьте, Регина, в чем ваша вина? Что ж, сегодня для разнообразия мы побеседуем в гостиной!

Бросив быстрый взгляд в настенное зеркало, Эльнара немного поправила свой наряд, мягко улыбнулась фрейлине и выпорхнула из библиотеки.

Графиня Ангалесская намеревалась в комнату войти, однако, к своему искреннему изумлению, неожиданно обнаружила, что, казалось бы, достаточно широкий дверной проем почти полностью загородил собой Его Величество король Генрих VI. Государь был одет в теплый плащ на меховой подкладке, ниспадавший едва ли не до пят, и подчеркивавший статность его крепкого могучего тела. Но сейчас оно словно бы ослабело, в нем чудилась какая – то растерянность или усталость, а, может быть, и то, и другое вместе взятое. Хозяйке дома пришлось несколько раз негромко кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание своего гостя.

Он неуклюже посторонился, пропуская ее вперед, но когда Эльнара вошла в малую гостиную, то вдруг почувствовала, будто ее с головой накрыла огромная волна. Ведь ее близкие друзья на глазах совершенно опешившего от такой картины государя, как ни в чем не бывало занимались нарушением его Указа, а подобные вещи в королевстве сурово карались. Его Величество по – прежнему хранил молчание, испуганный мсье Пусенн у порога с ноги на ногу переминался, а у хозяйки дома от смущения и стыда словно бы отнялся язык. Неизвестно, как долго бы это все еще продолжалось, если бы Мари вдруг не почувствовала голод.

Рыжеволосая красотка своей упругой и играющей походкой, как она обычно всегда ходила, будучи чем – либо сильно возбуждена, а сегодня мадам Сюсю весьма рассчитывала своего плутоватого жениха подчистую обыграть, что ее очень заводило, поскольку она везде обожала первенствовать, и это, в том числе, касалось постели. Так вот, играя крутыми бедрами, Мари прошла к обеденному столу, намереваясь холодной телятины вкусить, да так с куском мяса в руках у стола и застыла.

От изумления ее зеленые глаза как – то по – детски округлились, пухлые губки совсем непреднамеренно чуть приоткрылись. В эти мгновения чертовка просто на диво была хороша! Находившиеся в комнате мужчины смотрели на красотку с невольным вожделением. Ведь за последние два месяца Генрих порядочно изголодался по тем невыразимо блаженным ощущениям, которые дает тесное общение с женщиной, и сейчас радовался тому, что не успел с себя снять широкий длинный плащ, дабы не обнаружить перед присутствующими свой острый мужской голод. А у старого мажордома так просто слюнки изо рта потекли, но, вовремя спохватившись, он виновато отвел в сторону взгляд.

Отложив на блюдо кусок мяса, Мари принялась теребить на пышной груди кружева, как то с ней случалось буквально всякий раз, когда она чересчур сильно волновалась. Однако ее движения привели к тому, что грудь красавицы наполовину нечаянно оголилась, и даже стали видны розовые, напрягшиеся соски, обрамленные живописными синяками – следами страсти Султана.

У все еще топтавшихся на пороге мужчин при виде очередной и очень заманчивой картины разом закружилась голова, как если бы на улице вдруг полностью исчез снег, и в один миг наступила весна. Бедный мажордом начал ртом воздух хватать, а Генрих, обнаружив рядом с собой стул, тотчас же его и занял. Воистину, любовная страсть никого не щадит, все перед нею равны – и робкие, только вступающие в жизнь юноши, и убеленные сединами старики, и могущественные, уверенные в себе короли, и самые нищие бедняки!

Тем временем, ничего не подозревавший Султан, прятал в карман своего замечательного жакета невыгодную карту, наивно радуясь, что голод вынудил его невесту отойти к обеденному столу. Еще разок заглянув в оставленные беспечной подругой карты, хитрый восточный человек заговорил, потирая от удовольствия руки:

— Ты куда запропала, свет моей души? Давай закончим нашу игру, оставь – ка еду на время. А после этого, солнце жизни моей, я хотел бы, чтобы ты на деле доказала мне свою любовь, и затем, родная, мы, не спеша, сядем за стол!

Не дождавшись на свои слова ответа, Султан удивленно обернулся.

От неожиданности Султан даже не догадался встать в присутствии Его Величества, а начал собирать и прятать в карманы жакета карты, как будто эта мера могла бы незадачливую пару спасти от неминуемой в подобных случаях кары. Но у мадам Сюсю тем временем появилась другая мысль относительно их спасения. Подбежав к жениху, она принялась обратно вынимать все из его карманов, желая опасную для них улику поскорее в камине сжечь, и сделать вид, будто окружающим все просто пригрезилось. Недаром в народе говорят: «Виноват не тот, кто виноват, а тот, кто себя не сумел чем – либо оправдать».

Царившую в комнате тишину нарушал лишь веселый треск горевших в камине хорошо просушенных дров, да шуршание изрядно потрепанных карт, поспешно извлекаемых из многочисленных карманов. И, если бы Мари была сейчас не столь сильно взволнована, она бы наверняка заметила, что карт в карманах жакета было почему-то больше, чем это в игре положено. Откуда взялся сей излишек – знал только Султан, но хитрый хоршик свои секреты не раскрывал.

Неожиданно раздался стук в дверь, и на пороге малой гостиной появился королевский курьер. Отвесив низкий поклон, он почтительно сказал:

— Позвольте сообщить вам, Ваше Величество, о прибытии во дворец Его Высочества Фридриха Люндертауля! Германский принц возвратился от своей ланшеронской родни, которую он захотел навестить сразу после праздничного бала. Перед тем, как поехать к себе домой, принц надеялся Ваше Величество повидать, дабы лично засвидетельствовать вам свое почтение. Что прикажете передать?

— Я буду рад принять Его Высочество. Пусть подведут к крыльцу коня!

Затем нежным и грустным взглядом король посмотрел на хозяйку дома. Наваждение, что на него внезапно нашло при виде прелестей Мари, исчезло. Генрих вновь желал любви лишь одной юной Эльнары.

Надеялся, графиня, вам почитать нынче стихи, однако, не всегда я, увы, могу принадлежать себе. Простите, что побеспокоил напрасно. Буду ждать во дворце вас завтра!

Поцеловав графине ручку, Генрих VI без промедления покинул замок. Незаметно удалился мажордом, в свою комнату бросилась бегом Регина, дабы написать письмо герцогине Шепетон. Наконец, Эльнара и ее друзья остались одни в малой гостиной.

— Вижу, не сдержали вы своего слова, Султан и Мари, но я не держу на вас обиду. Только с ужасом понимаю одно, что теперь нас ничто не спасет! – присев на край канапе, с грустью промолвила Эльнара.

Тело девушки вдруг охватила неимоверная слабость, а ее прекрасные черные глаза выражали усталость и тоску. Ведь еще не прошла боль после встречи – разлуки с Сержио, как на ее семью надвинулось новое бедствие.

— Прошу, не огорчайся, сестра. Я виноват и готов понести за это должное наказание! — горячо сказал Султан и положил руку на плечо Эли. – Только хочу, родная, чтобы ты знала, нам с Мари на самом деле почти удалось свое слово сдержать. Однако для нашей последней игры мы выбрали не слишком удачный день.

— Мой возлюбленный сущую правду говорит, Эльнара, — вмешалась Мари в разговор. – Мы ведь для того и разожгли сегодня в малой гостиной камин, что собирались после игры в нем сжечь карты, как и обещали, да только вот с выполнением обещания чуток припоздали: то на Дне трубадура пропадали, то неистово любили друг друга, а за все хорошее в жизни каждый рано или поздно расплачивается. Но, между нами говоря, дорогая, лично я не жалею ни о чем, ведь нам с любимым в эти дни было чертовски хорошо!

На мгновение мечтательно закатив зеленые глаза, мадам Сюсю довольно скоро опомнилась. В невесте Султана Эльнару особенно восхищало то, как она быстро из одного состояния переходила в другое.

Разумеется, возлюбленного своего я в беде не оставлю и вместе с ним на каторгу отправлюсь. Ты же, родная, слишком шибко о нас не грусти, просто постарайся понять и простить. Надеюсь, когда – нибудь мы еще свидимся!

Затем, взволнованно дыша, Мари обратилась к жениху:

— Знай и помни, что я тебя сильно – сильно люблю, и хочу рядом с тобой быть всегда : в богатстве и в нищете, в радости и в беде!

В ответ Султан порывисто прижал к своей груди невесту и, пряча от женщин невольно навернувшиеся на глаза слезы, глухо сказал:

— Прости, сестра, но нам с любимой нужно немного побыть вдвоем. О многом нынче хотелось бы успеть поговорить, заодно попытаюсь отговорить мою радость от ее самоотверженного и благородного поступка. Уж лучше бы она здесь ждала меня, вдвоем вам было бы не так грустно. А за меня не надо бояться: в этой жизни мне к трудностям не привыкать, главное, что и на каторге будет меня согревать любовь ненаглядной моей Мари!

Королевская воля

Незаметно наступил следующий день. Генрих Бесстрашный проводил домой своего гостя — германского принца Фридриха Люндертауля. Когда – то давно их отцы воевали вместе против шведов, с тех пор сыновья поддерживали между собой добрые отношения. Пожелав принцу счастливого пути, Генрих вернулся в свои покои. Отказался от обеда, пытался читать, но никак не мог совладать с возбуждением при мысли о том, что уже скоро в его доме должна появиться та, которую он мысленно привык называть «моя любимая».

О, как часто ночами Генрих представлял ее в своих крепких объятиях, как неистово в мечтах целовал – полностью, от головы до пят! Ах, эти ножки, в изящные туфельки обутые, и такие маленькие, как у куклы, притягивали к себе его ненасытный взор, стоило Эльнаре чуть – чуть подол приподнять при посадке в экипаж или закружиться в танце, что, увы, случалось не часто! Ее маленькие, беззащитные плечи были созданы для того, чтобы их ласкали, оберегали и лелеяли, а узкая стройная спинка сводила его с ума своим плавным и чувственным изгибом, давая простор всевозможным дерзким мечтаниям, в которых он любимой по – разному овладевал.

В этих мечтах Генрих прежде всего покрывал нежными поцелуями затылок Эльнары, а опустившись на самую малость, губами страстно припадал, зная, что ни одна женщина не в силах устоять против умелой ласки этого поистине чудного места, ведь именно здесь находится заветный ключ к тому, что деву невинную вдруг делает просто неимоверно страстною. Затем Генрих мысленно ласкал узкую спинку Эльнары такими легкими движениями, будто бы играл на инструменте, и сия чрезвычайно искусная игра вызывала в ее теле весьма чувственные содрогания, которые заметно усиливались, стоило ему прикоснуться к упругим девичьим ягодицам.

Мужская широкая ладонь на них по – хозяйски неспешно ложилась, то сдавливая нежную кожу, то мягко ее потискивая, чтоб потом оставить на белых беззащитных ягодицах глубокие, красные следы страстных поцелуев, больше напоминающие отметины от укусов. Генрих был уверен, что все эти горячие ласки вынудят Эльнару запросить у него пощады. Перевернув деву с живота на спину, Генрих легонько коснется желанной пещерки и сразу почувствует, как истомившееся лоно набухло и бешено пульсирует в первобытной жажде того, что от сотворения мира безумно тянет друг к другу женщину и мужчину. В этом месте мечты влюбленного короля резко обрывались. Опытный, зрелый муж боялся по – настоящему сойти с ума, представив себе самое главное.

Прислонившись лбом к холодной стене, государь попытался прийти в чувство. Неудивительно, что внезапно раздавшийся голос мажордома невольно заставил его вздрогнуть. Дворецкий сообщил о приезде графини Ангалесской. Генрих что – то ответил и даже сам не понял что, но после сказанных им слов мажордом, поклонившись, ушел. Только тогда король обнаружил, что его пальцы, крепко сжатые в кулак, от напряжения побелели. Постояв несколько минут у стены, обитой шелковыми голубыми обоями, монарх расправил свои царственные плечи, выпрямил спину и, не торопясь, величественным шагом направился в гостиную. Глядя на него, никто бы не подумал, что еще недавно всесильный государь находился в жестоком плену у страсти.

— Безмерно счастлив видеть вас, прелестная графиня! Как всегда, вы неизменно очаровательны, сударыня, и вам так подходит этот нежно – голубой наряд! Ваш сегодняшний туалет особенно сильно подчеркивает свойственную вам хрупкость и редкостную красу, что от вас весьма затруднительно отвести взгляд, уж простите великодушно мою откровенность. Надеюсь, графиня, вы согласитесь со мной отобедать? Нынче повар обещал удивить нас каким – то новым блюдом. Хотелось бы, чтоб вы по достоинству оценили его искусство! А потом я с удовольствием почитаю вам стихи одного римского поэта, что намеревался сделать еще вчера, но непредвиденные обстоятельства, увы, моим помыслам помешали.

— Позвольте выразить вам свою искреннюю признательность, Ваше Величество, за любезность и гостеприимный прием, что я всегда встречаю в вашем доме! Но сейчас вы вскользь упомянули о вчерашнем дне и, признаться, мне не по себе тотчас же стало. Знаю, что мы виновны в нарушении вашего Указа. Хочу узнать, какое нас теперь ждет наказание? Простите, что не совсем вовремя завожу об этом разговор, но не могу нынче думать ни о чем другом.

— Я очень хорошо понимаю ваше состояние, сударыня, и, поверьте, всем сердцем сострадаю вам и вашим друзьям, но оставить без внимания нарушение Указа короля, как ни странно, не могу даже я сам, поскольку перед законом все равны. Не зря древние говорили: «Дура лэкс, сэд лэкс», или «Закон суров, но это закон».

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, и мы готовы нынче смиренно выслушать вашу мудрую и справедливую волю. Мои бедные друзья искренне раскаиваются в своем проступке, но изменить что – либо уже нельзя. Видимо, Султана и Мари ждет ссылка на каторгу? Позвольте, государь, и мне вместе с ними туда отправиться? Мои друзья – это моя семья, и я хочу разделить их участь. Не откажите, Ваше Величество, мне в этой милости!

— Однако суровая каторга и нежная, красивая женщина – две абсолютно несовместимые вещи, сударыня! Как вам такое только в голову могло прийти, о Господи? Лучше объясните мне, графиня, зачем ваш друг повторяет одну и ту же ошибку? Всего лишь пару месяцев назад он буквально на шаг находился от большой опасности и теперь опять взялся за старое, ну что это за ребячество!

— Действительно, страсть к всевозможным играм моим названым братом с детства владела, и даже во взрослой жизни ему не удалось от нее избавиться. Но Султан клятвенно обещал мне исправиться и свое слово, государь, он почти сдержал! Вчера, Ваше Величество, вы стали невольным свидетелем карточной игры, которая, по замыслу Султана и Мари, должна была стать для них последней. Кстати, в скором времени они собирались пожениться. Думаю, семейная жизнь могла бы помочь брату значительно остепениться, но наша судьба находится в руках Всевышнего.

— Конечно, сударыня, я не Бог, но кое – чем в приключившейся с вашими друзьями беде мог бы помочь. Воля моя будет такова! Ваши друзья, графиня, должны столицу покинуть, и не меньше двух лет провести где – нибудь в провинции. Город могут выбрать по своему усмотрению, на сборы и отъезд я даю три дня. Надеюсь, в провинциальной тиши они быстрее поймут, чего в этой жизни нужно стремиться избегать, дабы не поломать собственными руками судьбу.

— Как вы добры и великодушны, Ваше Величество! Признаться, ни я, ни мои друзья о подобной милости и не мечтали, да будут счастливыми и долгими ваши дни! Благодарю за доброе отношение и понимание, мы перед вами просто в неоплатном долгу!

— Зная, сударыня, как сильно вы привязаны к своим друзьям, я не мог позволить, чтобы вы вслед за ними отправились на каторгу. Да даже, если б вы поехали в провинцию, мысль об этом для меня просто невыносима!

— Вы желаете, Ваше Величество, чтобы я оставалась в столице?

— Простите, сударыня, мне мою откровенность, но я нуждаюсь в наших с вами встречах! Признаться, меня не покидает странное ощущение, будто мы знакомы уже целую вечность! Верю, судьба отнюдь не зря привела вас на землю Ланшерона, нельзя шутить такими вещами. Впрочем, мы оба – люди весьма серьезные, однако, и для таких людей должен свое значение иметь обед! Позвольте, графиня, предложить вам руку?

— Умоляю, Ваше Величество, меня простить, но, с вашего позволения, я бы хотела как можно скорее сообщить своим друзьям о вашем великодушном волеизъявлении! От волнения они оба не находят себе сейчас места. Мари уже принялась теплые вещи понемногу собирать, дабы на каторге от холода не замерзнуть, а тут такая неожиданная и добрая весть, что просто грех с ней запаздывать! К тому же, надо бы помочь им вещи уложить перед их отъездом в провинцию, и побыть всем вместе напоследок, а как только я провожу друзей, то тотчас же, государь, навещу вас с большим удовольствием!

— Сожалею, что столь коротка оказалась наша встреча. Но я понимаю, в каком состоянии вы сейчас находитесь, сударыня. Позвольте вашу ручку поцеловать на прощание?

— Да будут долгими ваши лета, Ваше Величество! Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня!

Графиня Ангалесская направилась к выходу. Ее сердце взволнованно билось. Она действительно не ожидала от государя такой милости.

Пока Мучо вез хозяйку домой, а после Дня трубадура кучер графини Ангалесской очень осторожничал и старался медленно ехать даже, если кроме них на дороге никого больше и не было, Эльнара вспоминала, как несколько месяцев назад в стареньком ландо владельца посудной лавки из Фаркона они с Султаном прибыли в столицу королевства.

Сначала друзьям очень крупно не повезло: они попали в руки жестокого испанца Фернандо Карераса, который, пресытившись жизнью, находил для себя удовольствие только в том, что подвергал изощренным пыткам тех, кто волею случая попадал в его мрачный, пропитанный кровью дом. К счастью, Всевышний дал им тогда возможность спастись, быть может, для того, чтобы Эльнара, узнав случайно, что Фернандо Карерас готовит покушение на Его Величество короля, спасла в свою очередь от смерти Генриха Бесстрашного, ведь, что ни говори, в нашей жизни все удивительным образом взаимосвязано.

После своего чудесного спасения из страшного дома Фернандо Карераса друзья поселились в старенькой, заброшенной часовне, которая стараниями Эльнары приобрела вскоре жилой и даже уютный вид, поскольку, зарабатывая целительством на кусок хлеба насущного, дочь лекаря Пехлибея принимала с благодарностью любую оплату за свой труд, будь то мука, молоко или что – либо из хозяйственной утвари.

— Хорошее это было время, — пытаясь удержать слезы в глазах, со вздохом прошептала графиня Ангалесская, — мы жили хоть и проще, но как – то веселей, а главное, были вместе, теперь же Султан и Мари должны на два года покинуть Ласток. Султан — такой беспечный и легко поддающийся разным увлечениям человек, а Мари не всегда его может остановить, как они смогут прожить одни в далекой провинции? А что буду делать без них я? Ах, поскорей бы уж эти два года прошли!

Мучо ехал так осторожно и, не спеша, что домой графиня Ангалесская вернулась уже отчасти повеселевшая. Грусть и тоска в сторону вдруг незаметно отошли, уступив место заботам, связанным с предстоящим отъездом из города дорогих сердцу Эли друзей. Три дня могут быстро пролететь. А столько нужно сделать успеть, что просто шла кругом голова при мысли об ожидающих обитателей замка делах!

— Сестреночка моя, ну, наконец-то, ты домой приехала! Не слишком ли сурово встретил тебя Его Величество? Представляю, как тебе нынче досталось из – за нас! Ну, прости, родная, вот увидишь, что скоро я совсем исправлюсь, и тогда ты будешь обо мне слышать самые лестные слова! Вот, только на каторгу схожу, а как обратно вернусь – сразу заживу новой жизнью, даром, что имя мое – Султан, и я просто обязан его оправдать! – стараясь свое волнение скрыть, Султан без умолку говорил и, неизвестно, что бы еще наобещал Эльнаре, если бы мадам Сюсю в разговор не вмешалась.

— Мы так сильно в твое отсутствие волновались, дорогая, что чуть было опять не взялись за карты! Точнее, мой любимый предлагал последнюю игру сыграть, а я настаивала на том, чтоб на картах погадать. Этому занимательному ремеслу когда – то меня одна старая цыганка обучила. Кстати, я в девушках еще ходила, когда она мне нагадала, что замужем я буду в своей жизни дважды, — кокетливо покосилась мадам Сюсю на своего жениха, после чего без обиняков предложила:

— Давайте все же погадаем, дабы узнать, что судьба приготовила нам? А то от неизвестности совсем истомилась душа!

— Да сгорят ли, наконец, когда – нибудь в огне эти карты, как вы, друзья, мне накануне клятвенно обещали?! — ужаснувшись, воскликнула Эльнара, вновь услышавшая про злосчастные карты.

— Ну, скажите на милость, зачем вам понадобилось нынче гадать, когда я отправилась во дворец, чтобы узнать волеизъявление государя? Сейчас ваше будущее, друзья, я могу лучше всякой цыганки вам предсказать! Как же вы, взрослые люди, никак не поймете, что до добра не доведет беспрестанное нарушение королевского указа? В жизни может, Султан, повезти один раз, другой, но я очень боюсь, что за свою поразительную беспечность ты можешь когда – нибудь поплатиться головой! — из глаз Эльнары брызнули слезы.

— Прошу тебя, родная, не плачь и поверь, что теперь я действительно изменюсь в лучшую сторону, — покаянным голосом произнес Султан и прижал к своей груди поникшую голову Эльнары.

— Знаешь, я вовсе не такой уж и пропащий человек, просто всякая игра сызмальства была мой хлеб. Детство было у меня тяжелое, я рос без опеки отца, мать нередко хворала и мне приходилось кормиться на улице. Я обещал тебе, сестренка, другую жизнь начать и, будь уверена, это слово сдержу, как только с каторги вернусь, — голос Султана невольно дрогнул.

Ему до слез стало жалко себя, стоило вспомнить голодное детство.

— Ах, мои бедные друзья, пожалуйста, простите меня! За разговором я забыла сообщить вам главное – волеизъявление Его Величества короля, а оно поистине великодушное! – воскликнула Эльнара, почувствовав печаль своего названого брата.

— Сами понимаете, в этом замке мы находимся не одни, а значит, уже в ближайшие дни пойдут разные кривотолки о том, что случилось здесь вчера. Причем, как обычно, наверняка людская молва нам припишет и то, чего вовсе не было. Разумеется, Его Величество не мог оставить без внимания нарушение одного из его указов, но, хвала Всевышнему и искренняя признательность государю, ссылать на каторгу он никого не намерен!

— Его Величество наказал передать вам, друзья, чтобы вы на два года покинули столицу и поселились где – нибудь в провинции. Надеюсь, за это время у вас не пропадет желание вернуться в Ласток, и тогда мы вновь сможем зажить вместе, как одна семья. На сборы государь дал три дня. Ах, как же мне вас будет не хватать, родные мои!

— Все – таки не зря нашего короля называют справедливым и мудрым, — простодушно заметила Мари, а потом, вдруг осознав в полной мере, какой они избежали опасности, захлопала в ладоши:

— Ура, любимый, мы спасены от холода и прочих ужасов каторги! Теперь ты можешь мне предложить руку и сердце. Ах, как же мне не терпится одеть белоснежный наряд невесты! Кстати, нужно будет из Парижа выписать модные кружева, а то мне не шибко нравятся товары в здешних лавках. А вот фату я хочу, милый, непременно самую длинную и пышную, чтоб она была не хуже, чем у самой королевы! Ну, что ты молчишь, будто заколдованный? А, может, котик, ты вообще передумал на мне жениться? Тогда так сразу и скажи! Я – женщина гордая и пока что свободная, в жены набиваться никому не намерена, а до встречи с тобой у моего порога, между прочим, вечно очередь толпилась из женихов!

— Свадьба, светоч глаз моих, никуда от нас не убежит. Я вот думаю, что с Эльнарой в наше отсутствие будет? – задумчиво возразил Султан. – Как она без моей поддержки и заботы проживет? Как я могу сестру одну в большом городе оставить?

— Нашу Эльнару мы поручим Богу, а также Его Величеству Генриху VI, — лукаво улыбнулась тут же успокоившаяся и повеселевшая Мари. – Он уже много лет надежно оберегает Ланшерон от внешнего врага, думаю, государю будет вполне по силам позаботиться и об Эльнаре.

— Ты как всегда права, душа моя! – просиял Султан. – Не представляю, чтоб я без тебя делал? Надеюсь, ты не станешь, радость моя, жалеть о нашей с тобой встрече, когда придет время покинуть столицу? Ты ведь столько лет тут прожила, милая, а теперь вынуждена ехать со мной черт знает куда!

— Да я на каторгу собиралась с тобой, любимый, пойти, а что уж говорить о какой – то провинции? Нам с тобой к переменам изменчивой судьбы, родной, не привыкать. К тому же, порой весьма полезно отдыхать от столичного шума, да и вообще, в последнее время здесь стало довольно скучно. А еще, котик, я хочу тебе напомнить мои слова. Я люблю тебя сильно – сильно, и буду с тобой всегда: в богатстве и в нищете, в радости и в беде!

— О, Аллах, как же сильно я люблю тебя! Ты — самая лучшая женщина на всем белом свете, светоч глаз моих! Верю, Всевышний послал мне тебя за все тяготы, что я в своей жизни испытал до нашей благословенной встречи!

Знакомые призывные огоньки загорелись в черных глазах Султана, и тотчас Мари на них ответила нежным пожатием руки.

Позабыв про все на свете, влюбленные направились было наверх, но их вовремя остановил озабоченный голос Эльнары:

— Сейчас нам необходимо, друзья мои, обсудить, где вы будете жить в течение двух ближайших лет? К счастью, Его Величество в выборе места жительства нас не ограничивал, а лишь указал, что это должна быть какая – нибудь провинция. Я хочу предложить отправиться вам на юг страны, в Фаркон. Мы с Султаном некоторое время жили в этом небольшом и весьма уютном городке. Там у нас остались добрые друзья, и я за вас была бы уже относительно спокойна.

— Прекрасную мысль ты подала, сестра! Фаркон – очень славный город, и я по – настоящему буду рад туда возвратиться!

Султан вернулся с небес на грешную землю, забыв о вспыхнувшей было страсти, и его вдруг потянуло на воспоминания:

— Несколько месяцев назад мы с Эльнарой покинули Фаркон, хотя там нам совсем неплохо жилось! Несмотря на то, что этот милый город считается в королевстве провинцией, порядка в нем, Мари, пожалуй, будет побольше, чем здесь, в столице. Все жители друг друга отлично знают, на улице никто никого локтями не толкает, всякие экипажи спать по ночам добрым людям не мешают. Впрочем, в Фарконе кареты и днем-то, признаться, редко проезжают.

— Тамошние глядельщики от безделья просто маются, городская тюрьма круглый год стоит пустая. На ней даже дверной замок заржавел, я видел это своими собственными глазами! – с некоторой горячностью в голосе сказал Султан, вспомнив, как минувшей зимой он побывал в ластокской тюрьме, причем все за то же нарушение королевского указа.

Иногда, как известно, история любит повторяться, но вскоре он отвлекся от печальной темы:

— А любопытно будет узнать, сумел ли наш друг, уважаемый Маош Басон, скопить себе денег на отдельный дом при помощи игры по метанию костей, которой, будучи там, я терпеливо его обучал? Тогда же мне удалось отучить от лапты гробовщика Васену. Я также его своей игре учил, надеюсь, мои труды не пропали даром. Интересно, как нынче живут все остальные обитатели дома номер шесть по улице Руси? Помнят ли еще меня и Эльнару? Если на то будет воля Аллаха, я очень скоро все узнаю. Нет, что ни говори, город Фаркон отнюдь недурен!

— А умеют ли тамошние портные шить модные платья, и есть ли в этом городе приличные обувные лавки? – капризным тоном произнесла Мари.

— Не могу ничего сказать по поводу портных и лавок, поскольку я в этих вопросах не разбираюсь. Но, уверен, что, благодаря гробовщику Васене, ты будешь иметь, милая моя, самые наилучшие товары! – важно выпятив грудь, ответил Султан.

— Однако, откуда у гробовщика могут быть, к примеру, тонкие кружева, или модные шляпки? Он что, достает их из – под земли, что ли, упаси от такого кощунства, Господи!

Мадам Сюсю испуганно перекрестилась.

— Конечно, нет! Просто мой друг Васена – единственный мастер на весь город! А ведь чуть ли не каждый день кто – нибудь умирает, вот все фарконцы к Васене за помощью и обращаются, и те, кто хочет похоронить родственничка действительно достойно, стараются по – своему задобрить Васену, а уж ради меня мой друг готов просто в лепешку разбиться! Я не сомневаюсь, милая, что ты станешь первой модницей Фаркона! — ободряющим тоном сказал Султан, за что был тотчас обласкан признательной улыбкой мадам Сюсю.

— Эти вещи вы всегда, друзья, успеете обсудить. Лучше посмотрим, что вы возьмете с собой в дорогу?

Султан и Мари в сопровождении Эльнары отправились на верхний этаж.

Золотой век Франции

Итак, благодаря великодушию короля Генриха Бесстрашного, друзьям графини Ангалесской – Султану и Мари, удалось избежать суровой каторги. Они поехали исправляться, да ума – разума набираться в расположенный в южной части королевства небольшой городок Фаркон, а по истечение двух лет имели право вновь вернуться в столицу, если пожелают.

Следует отметить, что великодушие и стремление к справедливости отличали многих правителей этого королевства, что еще раз подтверждает высказанную одним древним мудрецом мысль о том, какую огромную роль в истории человечества всегда играла кровь, или наследственность.

Династия Асторов, к которой в том числе имел честь принадлежать и Генрих VI, правила королевством Ланшероном вот уже свыше двухсот лет. Среди королевских семей Европы она выделялась тем, что здесь отсутствовали кровопролитные войны за трон, не были замечены тайные заговоры, или дворцовые перевороты. Каждый представитель сей славной ветви к власти приходил законным и мирным путем. Они даже женились по любви, чем особенно изумляли все прочие монаршьи дворы, которые предпочитали заключать браки в своем весьма узком кругу несмотря на то, что это вело их к постепенному, но, увы, неминуемому вырождению. Так было в Европе всегда, однако, никто ничего не хотел менять, словно надеясь, что этот каверзный вопрос разрешится как — нибудь сам собой.

И лишь основатель династии Асторов, король Эдгар I, за свою поистине необыкновенную прозорливость, решительность и острый ум прозванный в народе «Ланшеронским мудрецом», пошел на то, чтобы оставить будущим потомкам завет, дабы они не боялись вливать в их благородный род новую, свежую кровь с тем, чтоб он не только раньше времени не угас, но еще больше окреп, оставив свой неизгладимый след в истории их славного королевства. Согласно семейным преданиям, сей завет неуклонно передавался из поколения в поколение. Сейчас уже трудно сказать, существовал ли он на самом деле, но невозможно было поспорить с тем, что Асторы, все как один, отличались на редкость добрым здоровьем.

Подобно любой власти, правители из рода Асторов всегда защищали, разумеется, богатых. Однако и бедный люд они тоже почем зря старались не обижать, благодаря чему многие из представителей этой династии снискали в народе заслуженное уважение и искреннюю любовь. Следует признать, что такое отношение было вполне оправданным, поскольку, глядя на всех прочих соседей, нельзя было не заметить, что в правление Асторов жители Ланшерона в целом жили довольно неплохо.

Конечно, случались иногда и годы жестокой засухи, неурожая, порой происходили длительные, изнуряющие войны, а, чтобы заработать себе на кусок хлеба насущного, людям нередко приходилось трудиться и день и ночь. И, тем не менее, в королевстве за последние пятьдесят лет почти полностью перевелись нищие. Народ осознал, что гораздо лучше работать, не покладая рук, чем эту же самую руку протягивать за жалкой милостыней, изображая из себя совсем немощного или юродивого, дабы вызвать сострадание.

Чудеса, как известно, происходят только в сказках. А потому богачи в королевстве оставались богачами, бедные – бедняками, главное – в те смутные , неспокойные времена и те, и другие не испытывали за свое будущее большого страха. Ведь, исполняя волю другого короля, Эдгара II, прозванного в народе «Миротворцем», Ланшерон первым никогда и ни на кого не нападал, но при наступлении внешнего врага границы родного отечества всегда защищал очень рьяно. Недаром подвиги отважных рыцарей тех славных лет были воспеты в героических балладах трубадуров. Народ хотел знать и помнить имена своих героев, что было понятно, однако, существовала одна очень известная баллада, прославившая на века мудрую волю короля Эдгара II, благодаря которому Ланшерон в свое время осознанно отказался от любых захватнических войн, дабы его жители могли мирно трудиться и засыпать спокойным сном.

Вообще, умеренность всегда была одной из отличительных черт королей династии Асторов, достойным продолжателем которой в описываемые здесь времена являлся сын Эдгара III, Генрих Бесстрашный. Воспитанный в любви и уважении к воинскому делу, он ни на шаг, однако, не отступал от традиций, завещанных предками, и стремился поддерживать добрососедские отношения со всеми, кто не выказывал каких – либо воинственных намерений в отношении его королевства.

Меж тем, на юге и на западе страны Ланшерон граничил с Францией, которая в правление предыдущего короля Луи Непобедимого с кем – нибудь частенько воевала. Правда, в силу родства, отец Карла Прекрасного не нападал на королевство Ланшерон, зато он не оставлял в покое всех прочих соседей, а также тех, кто находился от него, казалось бы, достаточно далеко, но имел несчастье обратить на себя чем – либо внимание ненасытного монарха, ведь Луи Непобедимый отличался поразительной всеядностью. Неудивительно, что при нем Франция значительно разрослась и обогатилась, снискав себе славу великой страны, которая диктовала другим, как им следует жить, порой без всякой надобности вмешивалась во внутренние дела соседей, дабы показать, кто в Европе главнее всех.

Ее поддержкой стремились заручиться иные государи, когда хотели у кого – либо отобрать приглянувшийся им кусочек земли, перед ней трепетали и заискивали, хотя в душе нередко проклинали и дико ненавидели. Впрочем, в действительности многие европейские правители были бы отнюдь не прочь и сами оказаться на месте Луи Непобедимого. Это был поистине легендарный монарх, ведь одно его имя еще долго многим внушало страх даже спустя время после его кончины, что, кстати, помогало держаться на плаву бездарному сыну Луи — Карлу Прекрасному, который умел лишь мечтать, но воевать с кем – либо даже и не пытался.

Именно на годы правления короля Луи Непобедимого пришелся период наивысшего расцвета Франции, когда эта, пережившая за свою непростую историю немало взлетов и падений, страна вдруг почувствовала себя богатой и сильной державой! За короткое время в королевстве открылось множество новых театров, куда из – за ужасной нехватки актеров нередко нанимали на работу чужестранцев. И не беда, коли они не знали французский язык, главное, чтобы на подмостках могли хоть что – нибудь занимательное изобразить! Учителя пения и танцев в городах были просто нарасхват!

Знать изо всех сил стремилась показать свою талантливость, поскольку уже сложно было кого – то удивить богатством. Молодые дворяне кинулись повально писать стихи. В аристократических домах частенько устраивались в ту незабываемую пору литературные, музыкальные и театральные вечера, любовь к искусству в моду вошла. В Париже была создана замечательная картинная галерея, весьма привлекавшая любителей живописи из других стран, а также единственный в мире музей вина, где подробно рассказывалась история французского виноделия.

Не желая от столицы отставать, портовый город Марсель надумал тогда устроить у себя музей, полностью посвященный рыбам. Марсельцам давно хотелось прославить чем – либо свой маленький город, поэтому за дело взялись они с большой охотой! А тут еще среди местных жителей прошел крайне прелюбопытнейший слух, будто Луи Непобедимый вознамерился перенести к ним столицу, так как Париж, мол, совсем погряз в разврате, лени, воровстве и в прочих непотребствах, и что королевская канцелярия якобы уже готовит соответствующий указ. Народ из окрестных деревень потянулся немедленно в Марсель, где в одночасье все подорожало. Особенно сильно повысились цены на землю и дома так, что какая – нибудь неказистая лачуга вдруг стала стоить тут не меньше, чем приличный дом в самом центре Парижа! Однако, опасаясь в будущем прогадать, взбудораженный слухом народ все подряд скупал.

Пока в городе происходил сей весьма занимательный переполох, здание музея, наконец, построилось. Он стоял на живописном холме и имел форму корабля, обещая стать главной достопримечательностью Марселя, однако, в действительности, просуществовал, увы, совсем недолго из – за отсутствия у марсельцев в этом деле какого – либо опыта. Непредвиденные обстоятельства у зачинщиков этого любопытного прожекта встречались буквально на каждом шагу, поскольку, озабоченные строительными работами и грядущей славой, которую музей обещал принести городу, те, кто все это затеял, не подумал о том, что, собственно, следует в нем выставлять на обозрение.

Приготовленные загодя нехитрые рыболовецкие снасти и засушенная рыба занимали мало места, а, главное, не вызывали к себе особого интереса. Тогда кого – то вдруг осенило: в музее нужно выставить живую рыбу! Затея всем пришлась по душе, но, как обычно бывает в таких случаях, теперь не хватало средств для ее осуществления. Парижские стекольщики за свою работу запросили большие деньги, а местным умельцам делать аквариумы еще не приходилось. Однако отцы города уже начинали сердиться за задержку с открытием музея, пришлось представить то, что худо – бедно получилось.

Поначалу все прошло, можно сказать, гладко, но вскоре стали выявляться всевозможные погрешности весьма похвального, да только не продуманного до конца начинания. Так, из – за того, что рыбу держали в емкостях из толстого и тяжелого стекла, воду в этих емкостях меняли крайне редко, а за толстым стеклом, да в мутной воде посетителям разглядеть что – либо было достаточно сложно. К тому же, в сей затхлой жидкости всякая живность подозрительно быстро погибала. Нередко в одной воде плавала кверху брюхом мертвая рыба, и тут же еле двигала плавниками, избалованная чистой морской средой, живая рыба. Случалось, что в емкость, где дремала кровожадная акула, беспечный работник музея забрасывал, не глядя, трогательную макрель или безобидного тунца, участи этих несчастных созданий можно было только посочувствовать.

Впрочем, сочувствие вызывали и редкие посетители музея, которые, с трудом взобравшись на крутой холм, не имевший даже намека на ступени, попадали в довольно мрачное и дурно пахнущее помещение. Наконец, отцы города закрыли музей рыб, опасаясь, как бы он не стал источником какой – нибудь заразы. Да тут еще некстати скончался Луи Непобедимый, и всем стало ясно, что столицу никто не будет к ним переносить. Приезжий люд схлынул из Марселя, подобно прихотливой морской волне, и вскоре в маленьком портовом городе все вновь встало на свои места.

В то время, как в Марселе случилась эта печальная история, остальная часть королевства бурно радовалась жизни. Словно предчувствуя скорые перемены в своей судьбе, народ стремился ни в чем себе не отказывать, благо, в больших и малых городах появилось множество торговых лавок, в которых можно было приобрести все, что угодно, если в кармане водилось золото. В те дни французы очень легко расставались с деньгами, поскольку они не были заработаны тяжелым трудом. Просто бедные семьи поставляли в королевскую армию все новых солдат, а те с военных походов тащили домой все, что только попадалось им под руку. Когда накопленные запасы заканчивались, они опять с поразительной легкостью и беспечностью отправлялись в следующий поход, ведь в правление Луи Непобедимого войны шли одна за другой.

Однако в тех местах, где происходит вдруг большое скопление денег, обязательно объявляются разного рода мошенники. Про таких людей в народе говорят: «Умеют свой нос по ветру держать». И все же следует признать, что в отличие, к примеру, от банального воровства плутовство является чрезвычайно тонким ремеслом. Дабы в этом деликатном деле преуспеть, нужно непременно иметь смекалку и хорошее воображение, чем во времена Луи Непобедимого могли похвастаться довольно многие его подданные, благо, им было где себя проявить, поскольку тайные агенты Его Величества короля занимались без устали поисками вражеских агентов, которые могли бы, не привлекая к себе лишнего внимания, проникнуть на территорию Франции. А глядельщики за всеми чужестранцами следить не успевали. К тому же, их всегда можно было подкупить при желании. В общем, словно в преддверии страшного судного дня, страна была повсеместно охвачена просто небывалым возбуждением.

На улицах городов повсюду висели разнообразные красочные вывески, заманивавшие простаков. Они обещали безоблачную жизнь каждому, кто готов был ради этого выложить из своего кармана десяток – другой су. Буквально на всех углах встречались голосистые зазывалы, которые весьма настойчиво приглашали прохожих зайти к какому – нибудь всемогущему предсказателю судьбы и, если бедолаге не удавалось вырваться из их цепких рук, то волей – неволей ему приходилось идти узнавать про свою судьбу.

Гадали на кофейной гуще, по руке, на картах и бобах, и даже на яичном желтке. Спросом пользовалось гадание на свечах, пока одну прорицательницу бес не попутал. Желая произвести впечатление на богатенького купца, вместо одной гадалка зажгла сразу три свечи. Потом про последнюю из них забыла и вспомнила лишь, когда дом охватило яркое пламя. К счастью, успели спастись, но с тех пор гадалки больше не пользовались в своем ремесле свечами несмотря на то, что за это отдельные чудаки им хорошие деньги порой предлагали. Ведь в действительности гадалки сами не верили собственным предсказаниям, и они также боялись изменчивой судьбы, как и те, кто приходил к ним гадать.

Пока прорицатели на чем только можно гадали, целители возвращали страждущим здоровье, причем лечить они брались все, что угодно, лишь бы больной был достаточно богат. Глядя на то, как бойко идут дела у этих наглых шарлатанов, а всем известно, что абсолютно здоровых людей на свете просто не бывает, вездесущие купцы принялись, в свою очередь, торговать разными лекарственными снадобьями. И теперь, к примеру, те же самые лечебные пиявки можно было запросто встретить в какой – нибудь табачной или хлебной лавках, а то и среди громоздких, пыльных тюков с различного сорта материей увидеть скляночки с чудодейственным заморским средством, к которым даже и бумажечки прилагались с какими – то мудреными записями. Вот только, что в них написано, к сожалению, еще никому не удавалось разобрать.

Но все равно эти снадобья покупали и, уповая на Господа, принимали внутрь. Потом абсолютно искренне удивлялись, что заморское средство отчего – то не помогло. А нет бы от души порадоваться, что мимо беды их пронесло! Ведь никто толком и не знал, что на самом деле было в этих склянках, просто, что кому попадалось под руку, тот то и продавал. Все хотели прибыль поскорее получить, надеясь замолить при случае свои грехи.

Между тем, наряду с целителями и прорицателями, Францию времен Луи Непобедимого буквально заполонили разные колдуны и чернокнижники. При предыдущих правителях за подобные вещи им всем наверняка пришлось бы на костре гореть, но, на их счастье, нынешний король думал лишь о войне. Тайные агенты короля поисками внешнего врага неустанно занимались, а продажные глядельщики умели на многое закрывать глаза. В общем, колдунов в стране развелось побольше, чем тараканов на кухне у иной нерадивой хозяйки.

В то время каждая деревня имела своего колдуна, который обычно жил в полном уединении где – нибудь на околице, облаченный и летом, и зимой в темную одежду. Местные жители колдуна, как правило, боялись и не любили. Однако к нему первому обращались за помощью, не забывая при этом с собой в мешке захватить что – либо из домашней живности, дабы он избавил от бед их дом, что на него навлек какой – нибудь завистливый сосед, ведь ничем другим нельзя было объяснить, отчего вдруг дружно перестали нестись куры, или еще совсем недавно бойкая, прожорливая свинья прямо на глазах начала хиреть и чахнуть, упорно отказываясь от любой еды, понятно, что без недоброй руки здесь дело не обошлось. У суеверных жителей деревень частенько что – нибудь происходило, а потому тамошние колдуны без работы подолгу не оставались. Она их кормила и даже по – своему защищала, ведь с ними никто не хотел лишний раз связываться.

Зато в городах проживавшие колдуны были более привередливыми. С людьми они соглашались говорить только после того, как в их карманах начинало позвякивать золото, настолько услаждавшее своим звоном их слух, что порой колдуны напрочь забывали, чего от них посетители ждут. При этом деньги брали за каждый свой шаг и очень любили окружающих пугать, чтобы те к ним за помощью обращались даже тогда, если черная кошка им дорогу перебегала ненароком. А черных кошек в том же Париже было пруд пруди! Возможно, их кто – то умышленно разводил…

Все колдуны испокон веков почему – то отдавали предпочтение одежде темного цвета, но при этом одни называли себя белыми колдунами, другие – черными. В чем была между ними разница, пожалуй, только они сами и знали. Иногда происходили довольно забавные случаи, когда к одному и тому же колдуну приходили поочередно два соседа, и каждый просил наслать на другого порчу, дабы тот больше не мог ему чем – либо досаждать. Колдун с невозмутимым выражением лица брался за исполнение обоих заказов, и вскоре на каждый из двух домов обрушивались вдруг всяческие беды.

Как известно, горе нередко сближает людей и, случалось, что вчерашний враг неожиданно становился ближе и родней единокровного брата или сестры, либо соседи опять к колдуну обращались, чтобы он снял наведенную по их просьбе порчу, поскольку, наконец-то, осознавали, что когда они кому – то желают зла, то и самих себя одновременно под удар судьбы подставляют. Ведь в нашем мире всегда все удивительно взаимосвязано.

В другой раз одна бездетная вдова надумала на себе женить почтенного отца семейства. Тот был зажиточным купцом, имел дом большой и добротный, миловидную, хозяйственную жену, двух сыновей и кроху – дочь, отличался высоким ростом, обладал весьма недюжинной силой, умел один до самого дна осушить бочонок крепкого чешского пива, ходил по воскресеньям на ярмарку с крестьянами поторговаться, а после нее заглядывал с приятелями в трактир.

В общем, жил честный человек не тужил, и был по – своему вполне счастлив, но избалованную достатком вдову ювелира все эти обстоятельства не остановили от безрассудного шага. Довольно смуглая и худая, как кочерга, замужем она была недолго и, наверное, по этой причине уже давно ей хотелось почувствовать себя в надежных объятиях крепкого и зрелого мужчины.

Желая привлечь внимание купца, поначалу вдова принялась посещать воскресные ярмарки. Но она знала толк лишь в золоте, да драгоценных камнях, и ничего не понимала в кормах, пшенице, пушнине и прочих вещах довольно – таки грубого толка. А уж терпкий запах лошадей и мужицкого пота едва ли не до обмороков ее доводил! И вскоре изнеженная особа перестала на ярмарки ходить. В торговой лавке, увы, купца невозможно было застать. Он вечно куда – то уезжал в поисках подходящего товара. Тогда неугомонная дама с его женой попыталась подружиться, но оказалось, что двум женщинам абсолютно не о чем между собой поговорить, поскольку купчиху интересовали лишь ее ненаглядные детки, а вдова ювелира не представляла, что в этой жизни может быть важнее драгоценностей.

Отчаявшись найти подход к весьма заинтересовавшему ее купцу, решила женщина к колдуну за помощью обратиться, совершенно не подозревая, что тот предмету ее тайной страсти приходился кузеном. Смекнув быстренько что к чему, надумал колдун извлечь двойную выгоду из этого занятного дела, с которого не только он, но и его брат мог получить отнюдь неплохой доход. Расположив к себе богатую вдову, он взялся без промедления за осуществление задуманного. Брата уговаривать ему долго не пришлось. Как всякий торговый человек, он всегда был не прочь что-нибудь подзаработать.

Нарвав в своем огороде первой попавшейся ему на глаза травы, колдун ее высушил и тщательно ступой размельчил. Потом в чистый холщовый мешок все высыпал и вручил вдове с таинственным видом, наказав как можно чаще посыпать этой волшебной травой порог купеческой торговой лавки, и самой туда заглядывать, чтобы быстрее привлечь к себе внимание купца, да не просто так заходить, а нужно непременно что – либо в лавке покупать. И, поскольку в любовных делах скупиться негоже, товар должен быть как можно дороже. Вернувшись с этим товаром домой, ей надо будет над ним прочитать приворот, которому он ее намедни обучил. Этот обряд следовало проделать не меньше тридцати трех раз для того, чтобы все получилось так, как она того хочет.

Колдун столь внушительно говорил и одновременно таким цепким взглядом ее буравил, что вдове ювелира просто нечего было ему возразить. Заплатив то, что колдун за свои труды запросил, а это были деньги довольно немалые, с того дня она принялась, как на службу, ходить в торговую лавку, где стала на удивление часто встречать купца, с удовольствием отпускавшего ей разный товар. Женщина уже не понимала сама, зачем она все это покупала, ведь приобретенный ею товар грозился вскоре занять едва ли не половину ее спальной.

Но однажды купец – удалец сильно перепил, и под влиянием винных паров его вдруг потянуло на откровенность. Правда, язык купца при этом так заплетался, что влюбленная в него ювелирша, на свое счастье, не все сумела разобрать. Однако и то, что вдова поняла из пьяных откровений того, кого она мысленно уже называла «мужем», несчастную женщину поистине ужаснуло. Купец безо всяких обиняков вдове сказал, что, может, разок – другой он с ней бы и переспал, вот только костлявые дамы его, пардон, никогда не возбуждали. На все ее прочие недостатки он, между прочим, готов был еще закрыть глаза, но ему требовалось за что – нибудь подержаться, дабы кровь немного взыграла в жилах, иначе, как бы она в постели ни кувыркалась, вряд ли что у них выйдет.

Услышав столь бесстыдные слова, вдова ювелира буквально онемела от неожиданности. Ведь замужем она была совсем недолго, и ровным счетом ничего в постели не умела делать. Просто, начитавшись любовных романов от безделья, втайне бредила о крепких мужских объятиях. Во всех же прочих вещах интимного порядка она почти такой же наивной оставалась, как какая – нибудь юная непорочная девица, и в свои двадцать восемь лет, к примеру, не знала, каким образом дети рождаются на свет.

С трудом вдова пришла в себя, а потом бросилась к колдуну требовать деньги обратно, жизнь с ювелиром все – таки не прошла для нее даром. Уж какими только бедами колдун ее ни стращал, до глубины души оскорбленная дама продолжала на своем настаивать. Пришлось хитрецу вернуть половину полученных денежек, дабы избежать нежелательного скандала. Вот такие истории порой с французами происходили, когда страну вдруг в одночасье наводнили колдуны и прочие их братья по ремеслу.

Впрочем, в славное правление Луи Непобедимого в королевстве по – настоящему расцвели и многие весьма полезные ремесла. Люди почувствовали себя более уверенно, когда в их руках первые свободные деньги появились, ведь в прежние времена об этом они не смели и мечтать, поскольку нередко еле — еле концы с концами сводили. Теперь те из них, кто смекалкой и сноровкой обладал, спешно принялись открывать собственное дело.

Кто – то устраивал прачечную у себя на дому, обстирывая всю округу, а кто – то — швейную мастерскую. Один выпекал сдобный хлеб, своим ароматом с утра – спозаранку дразнивший все окрестные улицы. Другой по найму с городскими властями занимался уничтожением бродячих псов и грызунов. Третий изготавливал порошки для выведения клопов и тараканов. Четвертый чинил всевозможные экипажи. Пятый собственноручно мастерил элегантные дамские шляпки, однако, утверждал, будто ему их из Италии по особому заказу доставляли. Конечно, на цене изделия это сразу заметно сказывалось, но у тех, кто знал сей незатейливый секрет, за талантливых французских мастеров душа радовалась!

Шестой из дерева вырезал всевозможные игрушки, потом тщательно их обтачивал и яркой краской покрывал. Ребятишки за ним всегда гурьбой ходили и очень гордились, если порой им дозволялось чем – либо помочь мастеру. А еще из старого тряпья и обыкновенной соломы кукольных дел мастер создавал на редкость трогательные, красивые творения, и с их участием чуть ли не каждое воскресенье в своей лавке представления устраивал, на которых куклы, будто живые, двигались вдоль натянутой ширмы и, управляемые невидимой рукой, вели меж собой любопытные беседы. В такие дни в лавке яблоку негде было упасть, поскольку не только дети, но и взрослые очень хотели попасть на это весьма занятное представление.