Семья Шайер

12

                        К.Б.: книги — бестселлеры

                                                                                                                                                                                        © Кора Бек

                                            Семья Шайер

 

                  Историческая  проза

 

Ветер перемен

Ранним утром августа 1763 года в Черные ворота старинного немецкого города Трир, что был основан еще древними римлянами, въехала карета. Запряженный парой добрых каурых рысаков, экипаж двигался достаточно медленно. Судя по пыльной холке лошадей, этим животным пришлось проделать немаленький путь. Возможно, их неспешная поступь объяснялась их усталостью. Впрочем, также не исключено, что владелец довольно потрепанного, но все же сохранившего отпечаток былой роскоши и элегантности экипажа, просто не хотел привлекать к себе лишнего внимания цокотом копыт и шуршанием рессор.

Однако возвращение в город графа Шайера, а это был именно он – наследник некогда известной, богатой и знатной фамилии, ныне переживавшей далеко не самые лучшие времена, совсем незамеченным не осталось. Дело в том, что жители Трира – этого красивого, славящегося своими уникальными архитектурными памятниками и утопающего в зелени города, расположенного в долине Мозель на юго-западе Курфюршества Пфальц, отличались на редкость большим усердием и трудолюбием, побуждавшими их вставать ни свет ни заря, дабы поскорее приступить к делам.

Вот и сегодня, несмотря на ранний час, у дверей своей конторы на дощатом настиле уже стоял местный стряпчий Циммерман. В светлой летней шляпе, в щеголеватом атласном сюртуке мышиного цвета, в добротных, любовно смазанных гусиным жиром кожаных башмаках, он, чуть раскачиваясь на носках, небрежно попыхивал щегольской трубкой, изготовленной из дуба, и снисходительно поглядывал по сторонам, как человек, которому вопреки судьбе удалось выбиться в люди. И, действительно, господину Циммерману было, чем гордиться. Ведь он, отец которого служил лакеем в богатых домах Трира, а мать была прачкой, к своим неполным сорока годам сумел не только обзавестись собственным делом, приносившим ему надежный и постоянный доход, но и заслужить доверие и уважение со стороны горожан, отличавшихся некоторым снобизмом, характерным для жителей благополучных и богатых местностей.

Увидев графа Шайера, восседавшего на облучке кареты с вожжами в руках, преуспевающий стряпчий усмехнулся, но спохватившись, быстро загасил усмешку в своих пышных усах цвета спелой пшеницы. Будучи прекрасно осведомлен о крайне плачевном состоянии дел в семействе Шайер, Циммерман выжидал, когда молодой граф, покойный отец которого Эдвард Шайер своими карточными долгами довел семью до ручки, заложит фамильный особняк. Проворный стряпчий имел все основания надеяться неплохо поживиться на этом дельце. А посему он не спешил выказывать неуважение к представителю разорившейся фамилии, как мог бы на его месте поступить какой-нибудь недальновидный мещанин.

Циммерман снял шляпу и поклонился. Однако граф Шайер его приветствия не заметил. Он сидел на облучке кареты, закутавшись в дорожный плащ, и, казалось, был глубоко погружен в свои мысли. Тогда, пытаясь привлечь к себе внимание, стряпчий негромко кашлянул. Но экипаж, управляемый разорившимся дворянином, проплыл мимо с величием, достойным особы королевских кровей. Чуть не заскрежетав зубами от злости, Циммерман выпрямил спину. Негодование стряпчего еще более возросло, когда он обнаружил, что свидетелем его непреднамеренного унижения стал сосед — хозяин булочной, расположенной по другую сторону булыжной мостовой.

Под насмешливым взглядом булочника Циммерман покраснел до корней волос и уже, отстаивая свою честь, хотел было вступить с ним в словесную дуэль, но вовремя одумался, ведь владелец булочной пользовался порой его услугами. Желая хоть как-то сохранить свое лицо, стряпчий, не вынимая трубку изо рта, в знак приветствия помахал соседу рукой. Тот в ответ важно кивнул головой и отправился открывать ставни, дабы подготовиться к приходу первых покупателей, поскольку в Трире имела место славная традиция подавать на завтрак свежеиспеченные булочки с маслом.

Город постепенно просыпался. Неповоротливые усатые привратники в длиннополых плащах, лениво позевывая, отворяли калитки кухаркам, которые с перекинутыми через руку кошёлками спешили попасть поскорее в булочную, либо за свежей зеленью на рынок. Одетые в строгие темные платья и белоснежные накрахмаленные передники, в считанные минуты они заполняли улицы и Рыночную площадь Трира, отчего старинный город вдруг напоминал огромный двор большого женского монастыря.

Впрочем, это впечатление рассеивалось, стоило на улицах показаться караульным, которые, чеканя каждый шаг, направлялись к городским воротам для смены караула. Вслед за ними появлялись уборщики (Среди городов Рейнского Пфальца Трир славился чистотой и порядком) с метлами в руках и в больших желтых фартуках. Их обгоняли ловкие, проворные молочники, разносившие по домам парное молоко в деревянных ведрах. С такими же ведрами домашняя прислуга торопилась набрать воды из колодца, пока хмурые уборщики не успели пыль поднять. Ведь в Трире было принято после обеда спать, а потому со всеми делами здесь старались управиться спозаранку.

Неудивительно, что в этот ранний утренний час обитатели красивого двухэтажного каменного особняка, что находился неподалеку от Рыночной площади и фонтана, также не спали. Построенный свыше ста лет назад, этот старинный дом имел узкие стрельчатые окна, обрамленные затейливой лепниной, несколько небольших изящных балконов с ажурными перилами, добротную черепичную кровлю и высокий надежный фундамент. Он был олицетворением домашнего уюта и спокойствия в неспокойном и ненадежном от самого своего сотворения мире.

Стоило экипажу графа Шайера остановиться у этого замечательного во всех отношениях особняка, как кухарка (единственная оставшаяся в доме прислуга) тут же бросилась отворять тяжелые, окованные железом ворота. Легко спрыгнув с облучка кареты, Герхард Шайер стремительно поднялся по каменным ступеням парадного крыльца. Берта осталась во дворе распрячь лошадей.

Навстречу Герхарду уже спешила жена. Верная спутница жизни и мать его троих детей, Эльза Шайер в свои 32 года была по-прежнему хороша. Высокая, стройная, русоволосая она имела красивую осанку, правильные черты лица и мягкую улыбку, придававшую ей особую женственность. Герхард любил жену и верил ей, как самому себе. Их брак был на редкость удачным и гармоничным, а трудности последних лет еще больше его сплотили.

— Доброе утро, дорогая! – Герхард нежно поцеловал жену в высокий ясный лоб. — Как долго я тебя не видел, ангел мой.

— Наконец-то ты вернулся, родной! — пронзительно — серые глаза Эльзы светились счастьем. — Мне кажется, наше расставание нынче длилось безумно долго.

— Ты немного осунулась за это время, солнышко мое, — вглядываясь с некоторым беспокойством в лицо жены, сказал Герхард. — Однако твоя дивная красота по-прежнему радует мой взор.

— Этот месяц, милый, мог стать для меня совершенно невыносимым, если б заботы о детях и доме не отвлекали бы меня от грустных мыслей.

— Кстати, а где дети? С ними все в порядке?

— Вольдемар вчера работал в саду до позднего вечера. Марта с Хильдой ему помогали. Детки так умаялись, что я разрешила им поспать сегодня чуть дольше обычного.

— Хорошо. Пусть отдохнут, наберутся сил. Они им скоро пригодятся.

Герхард подошел к ореховому столу, покрытому льняной скатертью, и положил на него герб, изготовленный из красного дерева, который он снял с дверцы кареты перед тем, как въехать в город. Это был родовой герб Шайеров.

По его верху рукой искусного мастера была вырезана виноградная лоза, ведь Шайеры издавна занимались разведением винограда и виноделием. Середину герба занимала сова. Благодаря выпуклым формам и умелой окраске птица выглядела, как настоящая. Ее появление на гербе также не являлось случайностью. Как известно, сова — это символ мудрости. А между тем, немало представителей благородного рода Шайеров служили при дворе курфюрста Пфальца, и некоторые из них даже удостаивались чести быть советниками за свою преданность Отечеству, отвагу и необычайную прозорливость ума. Под изображением совы был выбит девиз рода Шайеров: «Никогда не сдавайся».

Семейная легенда гласила, что основатель их рода, переживший в жизни немало трудностей, завещал своим потомкам ни при каких обстоятельствах не терять надежды и верить в будущее, не сдаваться перед трудностями. А еще одним, не менее важным его завещанием, являлся наказ всем особам женского полу не менять в замужестве фамилию, которой им должно гордиться. Герб, фамилия и легенда передавались в роду Шайеров из поколения в поколение.

— Ты снял герб с нашей кареты? Но что случилось, Герхард? — Эльза обеспокоенно смотрела на мужа.

— Ничего страшного, ангел мой, — Герхард ободряюще улыбнулся жене. — Просто отныне мы с тобой будем именоваться не граф и графиня Шайер, а Герхард и Эльза Шайер. Дворянский титул, к моему огромному сожалению, никак не соответствует нашему нынешнему положению. Надеюсь, со временем эта ситуация изменится.

— Но что скажут о твоем поступке в обществе, родной? — тонкие брови Эльзы страдальчески надломились. — Боюсь, нашу семью ожидает всеобщее порицание и осуждение, а это может сказаться на будущем Вольдемара и девочек. Мне нужно их к этому подготовить.

— У нас разумные дети, Эльза. Я нисколько не сомневаюсь, что они нас поймут и поддержат, — Герхард обнял жену за плечи и заглянул ей в глаза. — Что же касается общества, то его мнение не должно тебя тревожить, поскольку мы уезжаем из страны. Хотелось бы верить, что наши потомки вернутся однажды на родину, но это будет уже другая история.

— Ты хочешь сказать, дорогой, мы покинем Пфальц? – Эльза Шайер побледнела. — Неужто наши дела так плохи? Тебе не удалось договориться с бароном Шуленбергом об отсрочке долга?

— Видишь ли, ангел мой, во время своей поездки я пришел к выводу, что закладывать дом, в котором мы живем, не имеет смысла. Оставленный графом Эдвардом Шайером долг слишком велик, чтобы надеяться его погасить путем отсрочки платежей. Мы просто не сможем здесь жить. Эти стены станут на нас давить, понимаешь?

— Я надеялась, милый, что нам удастся восстановить заброшенные виноградные плантации, — прошептала Эльза.

— На их восстановление может уйти не один год, а кроме того эта работа потребует средств, которых у нас нет. Я продал наш дом и разом погасил все долги. Отныне Шайеры никому ничего не должны. Мне до сих пор сложно поверить, что больше нет этого ужасного бремени.

— Но где же мы теперь будем жить? — пронзительно — серые глаза Эльзы расширились от ужаса. — Неужели наши дети станут бездомными? Я сама смогу вынести любые тяготы, да и Вольдемар уже большой мальчик. Но, боюсь, для девочек потеря дома может стать серьезным ударом. О, я так не хочу, родной, тебя огорчать, однако, мне сейчас очень страшно!

— Не бойся, милая, я с тобой, — Герхард прижал голову жены к своей груди и ласково погладил по волосам. — У нас обязательно будет дом, только не здесь, а в другой стране. Мы все начнем заново.

— В тридцать с лишним лет «заново»?

— Ты забыла, Эльза, завет моего далекого мудрого предка?

— Конечно, нет, — Эльза Шайер попыталась улыбнуться. — «Никогда не сдавайся». Только, где взять силы выстоять? Я не представляю.

— Помнишь, нашу клятву перед помолвкой? Быть вместе и в беде, и в радости. Это — главное, со всем остальным, я верю, мы справимся.

— Ты, как всегда прав, дорогой. Но куда же мы поедем?

— В Россию, ангел мой. Я уже однажды рассказывал тебе о Манифесте русской императрицы, в котором она приглашала иноземцев переселяться в Россию.

— Да, верно. Это было, если не ошибаюсь, год тому назад. Но обращение Екатерины Второй не произвело тогда на тебя большого впечатления, дорогой. Что изменилось? Или у нас просто нет другого выхода?

— Будучи в дороге, я прочитал в гельдейбергской газете новый документ. Это дополнение к тому самому Манифесту. Внимательно его изучив, я без всяких колебаний принял решение о продаже нашего дома и переезде в Россию. К счастью, все получилось достаточно быстро. Я продал особняк барону Шуленбергу, расплатился с долгами, и у меня еще остались кое-какие деньги.

— К счастью?.. — растерянно произнесла Эльза. — Но как мы сможем жить в России? Ведь там очень холодно, а по улицам русских городов, я слышала, бродят медведи и даже нападают на людей.

— Ты, наверное, забыла, ангел мой, что в годы учебы в Гельдейбергском университете твой муж много путешествовал? Тогда же побывал я и в России. Мне понравились русское гостеприимство, удивительная прямота и открытость характера жителей России, хотя простота тамошних нравов порой, признаюсь, обескураживала. Но это не страшно. Страна – большая, и переселенцам разрешили поселяться там, где они сами пожелают. Что же касается медведей, то они большей частью обитают, насколько мне известно, в Сибири. Так далеко мы, конечно, не поедем.

— Но почему, дорогой, ты не хочешь поселиться в той же Франции? И ехать туда недалеко, и порядки там схожие с нашими.

— Поверь, милая, со временем мы обязательно привыкнем и к русским порядкам, и к русским морозам, и к русским людям. Зато в России нам будут рады, и по достоинству оценят наши знания и наше усердие. Согласись, милая, русская императрица, урожденная принцесса Ангельт — Цербская, сумела там освоиться, хотя ей в свое время, наверное, тоже было страшно ехать в чужие земли? И ведь она была совсем одна, а у нас — целая семья! К тому же немало наших соотечественников сейчас задумалось о переезде в Россию. Я думаю, у нас там будут целые поселения. Не пропадем, все будет хорошо.

— И что сулит переселенцам Екатерина Вторая?

Эльза мало-помалу начинала свыкаться с мыслью о переезде.

— Посулы просто замечательные! – воодушевленно ответил Герхард. — Самое главное: нам не запрещается придерживаться своей веры и строить на местах свои церкви. Кроме того, каждому переселенцу дают ссуду на 10 лет без всяких процентов, чтобы мы могли возместить расходы на дорогу и обзавестись жильем, а также собственным хозяйством. Наших сыновей освобождают от воинской повинности, а нас — от уплаты налогов. Если нам что-либо не понравится, мы всегда сможем уехать обратно. Хотя, я уверен, что в России наша жизнь, наконец, наладится.

— Ничего не скажешь, посулы действительно заманчивые, — задумчиво произнесла Эльза, — да только мне все равно немного боязно. И родину свою больно оставлять, ведь у каждого человека она одна.

— Нашу родину мы никогда не забудем, — твердо ответил Герхард. -Будучи в России, мы будем исповедовать нашу веру и соблюдать все наши обычаи, говорить на родном языке, читать книги, петь песни и детей наших учить не забывать родную землю.

— Но ведь, если в России нам жить не понравится, то мы сможем вернуться обратно? Ты обещаешь, Герхард?

— Обещаю! Ты только верь мне, родная.

— Но чем ты будешь там, дорогой, заниматься? Есть ли в России виноградники, чтоб ты мог продолжить дело своих предков?

— Пока я знаю точно, что жить мы будем в сельской местности, поскольку в деревне русская императрица освобождает переселенцев от налогов в течение 30-ти лет, а в городе не более 5-ти. Есть разница.

— Однако в городе, родной, тебе было бы легче освоить какое-либо дело. Со своим университетским образованием ты мог бы стать, к примеру, преподавателем или служить в какой-нибудь канцелярии, где можно было бы продвинуться по службе. А что ты будешь делать в деревне?

— Пахать землю. Конечно, очень хотелось бы заняться виноградарством, если позволит тамошний климат. Все-таки это наше родовое занятие. На месте будет видно. Трудолюбивого человека земля всегда прокормит.

— Граф Шайер станет пахать землю, как простой крестьянин?

Пронзительно — серые глаза Эльзы затуманились слезами.

— Граф Шайер, потомственный дворянин и выпускник Гельдейбергского университета, со всеми своими регалиями уже остался в прошлом. А я хочу смотреть в будущее. Уверен, основатель нашего славного рода мое решение при сложившихся обстоятельствах непременно бы одобрил. Я сделаю все для того, чтобы мои дети были счастливы!

— Но как, не имея никаких навыков, дорогой, ты справишься с работой в поле? Что будет с нами, если у тебя ничего не получится?

— Я буду умирать на поле, но не допущу, чтобы моя семья осталась голодной. Вот увидишь, милая, мы не пропадем в России.

— Когда мы выезжаем, родной?

— В ближайшие дни, ведь этот дом нам больше не принадлежит.

— Какой дорогой мы отправимся?

— Как мне стало известно, многие наши соотечественники отправляются в Россию через Любек. Оттуда, нанятые русской императрицей, вызыватели переправляют их морем в Санкт-Петербург. Боюсь, для тебя с детьми это будет слишком трудный путь. Надеюсь, что мы сумеем добраться до России своими силами.

— Да, так будет лучше. Ведь нам нужно взять с собой хоть какие-то вещи, — задумчиво заметила Эльза.

— А мне, не скрою, хочется, чтобы в нашей жизни поскорее наступила определенность. Разбуди, ангел мой, детей: нужно собираться в дорогу и, конечно, всей семьей помолиться в Трирском соборе.

***

В последних числах августа 1763-го года семья Шайеров покинула Трир. Глава семейства занял место на облучке кареты и уверенно управлял лошадьми, а рядом с ним на небольшом деревянном сундуке примостился его тринадцатилетний сын Вольдемар. Эльза с дочерьми находилась внутри кареты, доверху заполненной всевозможным домашним скарбом. Раздвинув кисейные занавески на окошке, они смотрели, как в утренней дымке тумана за окнами экипажа медленно проплывает родной город, стараясь запечатлеть в своей памяти все его, столь дорогие сердцу каждой из них места и достопримечательности.

При выезде из города их неожиданно нагнал некий всадник. Одетый в смешной короткий плащ, обшитый по краю золотым позументом (Последний писк моды у провинциалов, а также у тех, кто стремился подражать аристократам, однако, ввиду отсутствия врожденного чувства вкуса, подражательство это нередко носило нелепый характер), в грубых сапогах на толстой подошве, заляпанных грязью (Такие сапоги обычно обували для работы на садовом участке), он, похоже, очень спешил, как будто нечто очень важное для себя боялся упустить.

Поравнявшись с каретой, человек прохрипел что-то нечленораздельное. Герхард Шайер остановил свой экипаж и с достоинством повернул голову в сторону задыхавшегося от быстрой езды всадника, коим оказался трирский стряпчий Циммерман.

— Простите, Ваше сиятельство, что я вас задерживаю, — шумно сглатывая слюну и вытирая тыльной стороной ладони пот на лбу, сказал стряпчий: Но, поверьте, лишь крайне важное дело вынудило меня оставить работу в своем саду и броситься вслед за вами.

— Слушаю вас, сударь.

Герхард чуть заметно улыбнулся, сразу догадавшись по взволнованной физиономии стряпчего, какое архиважное дело заставило его броситься догонять семейство Шайеров.

— Еще раз прошу прощения за назойливость, но позвольте узнать, Ваше сиятельство, правда ли то, что с полчаса тому назад я вдруг случайно узнал от вашей кухарки Берты?

— Однако мне неизвестно, что именно вам сообщила Берта?

Герхарда забавляла очевидная растерянность стряпчего, известного всему городу своей пронырливостью, и вдруг упустившего у себя под носом возможность поживиться на разорении графа Шайера, в доме которого когда-то служил лакеем отец Циммермана.

— Не знаете?! — круглое лицо Циммермана — младшего вытянулось, как если бы его разом потянули за лоб и за подбородок. — И не догадываетесь?

— И не догадываюсь, — невозмутимо подтвердил Герхард.

— Со слов Берты, Ваше сиятельство, вы продали кому-то свой фамильный особняк, выплатили ей положенное жалованье, после чего отпустили вашу кухарку на все четыре стороны?

— Не понимаю, что вас удивляет? Берта заслужила свое жалованье. А работать ей у меня, или нет — это уже решать мне. Полагаю, сударь, вы вполне удовлетворены моим ответом? Я не намерен больше задерживаться.

— Но почему, Ваше сиятельство, вы продали свой превосходный дом, прежде не обратившись ко мне за советом? — схватившись за голову, простонал стряпчий. — Ведь у меня большой опыт в этом деле, я мог бы предложить вам очень выгодную сделку. А может, еще не поздно все исправить? Вы же знаете, милорд, мне доверяют многие горожане.

В больших бледно-голубых и как будто бы немного водянистых глазах Циммермана вспыхнула надежда. Он был абсолютно уверен, что граф Шайер, которого со всех сторон одолевали кредиторы, в скором времени обратится к нему за помощью. Сия уверенность сыграла с ним злую шутку, поскольку в расчете на эту сделку стряпчий взял в долг деньги под строительство пристройки к своему дому. И вдруг все пошло наперекосяк.

— Что «исправить»? Лично меня все устраивает. И, вообще, почему вы считаете себя вправе совать нос в дела, которые вас не касаются?

Герхард взял в руки вожжи, давая понять, что разговор окончен.

— Но я мог бы спасти ваше доброе имя, милорд, от бесчестья, а вашу семью от разорения! – вскричал в отчаянии стряпчий.

— Слава Богу, я способен позаботиться сам и о себе, и о своей семье, — с достоинством ответил Герхард.

— Нет, это невозможно! — Циммерман все никак не мог смириться с упущенной выгодой. — Я потратил время, милорд, чтобы вас нагнать, а вдруг за этот час у меня в конторе какая-нибудь сделка сорвалась?

Как все низкие натуры, стряпчий попытался задеть чувствительные струны в душе человека благородного не только по происхождению, но и по своему мировоззрению. Услышав эти слова, граф Шайер вынул один гульден из своего кошеля и попросил сына передать деньги Циммерману, сказав:

— Надеюсь, эта скромная помощь, сударь, отчасти вас утешит в вашем искреннем горе.

Вольдемар, который, как и все мальчики его возраста любил при случае немного попроказничать, подбросил монету в воздухе, после чего таким же броском переправил монетку стряпчему. Циммерман с готовностью подставил ладони, однако, серебряный диск опустился на пышные складки банта, которым подвязывался под горлом плащ. Серебряный диск так заманчиво поблескивал, что издалека его можно было принять за орден. Стряпчий вспотел от волнения, пока из складок банта доставал монету. Герхард сделал сыну замечание за его шалость, а затем простился с Циммерманом:

— Прощайте, сударь, и запомните: Шайеры никогда не сдаются!

Экипаж плавно тронулся с места. Стряпчий со злости сплюнул на землю и, пришпорив коня, помчался обратно в город, кляня на чем свет стоит графа Шайера, оставившего его с носом.

А семейство Шайеров, расставшись с назойливым, корыстолюбивым стряпчим, отправилось дальше. Путь им предстоял неблизкий. Душу томили всевозможные беспокойства и страхи перед туманным будущим на чужбине. Но каждый из них, следуя наставлениям главы семейства, строго — настрого запретил себе думать о прошлом. Они искренне хотели полюбить свое новое отечество, быть ему полезными, получать отдачу от собственного труда и не испытывать страха перед тем, что с ними будет завтра. За плечами остались и богатство, и бедность, впереди была неизвестность, а ещё — маленький лучик надежды.

Встреча в Ораниенбауме

Прошло ни много ни мало, больше месяца, прежде чем семья Шайеров, проехав через всю Пруссию, Речь Посполитую, Лифляндскую и Ревельскую губернии, достигла, наконец, Санкт-Петербурга. Правда, уже по прибытии в Россию выяснилось, что переселенцам не позволили, как поначалу было обещано, выбрать местожительство по своему усмотрению, к чему многие не были готовы. В Канцелярии Опекунства иностранных объявили, что немцев отправляют на жительство в Поволжье.

Там для трудовых людей — раздолье! Земли нераспаханной вдоволь, только знай работай. Тем паче, что им предоставляют такие привилегии, каких не было и нет у местного населения. В связи с чем русская императрица не скрывает своих чаяний увидеть в скором времени в Поволжье целые немецкие колонии. Ведь немцы заслуженно славятся трудолюбием, упорством, особой щепетильностью в делах и высокой культурой, а значит можно ожидать, что эти замечательные свойства их характера будут способствовать процветанию российского государства, имеющего обширные земли, но малое для этих территорий население.

Между тем, Герхард Шайер хотел отправиться не абы куда, а на юг страны, где, как он слышал еще в свой первый приезд в Россию, произрастает виноград, дабы продолжить дело своих предков, которое он знал, любил, и которым по праву гордился. Но тем не менее Шайеры решили остаться. Не уезжать же им, преодолевшим такой трудный, долгий путь, обратно! Да и на родине, если по совести, их никто особо не ждал. Как и всех прибывших из Европы, их временно разместили в пригороде столицы — Ораниенбауме, в деревянных бараках, что были построены в своё время для находившихся в России солдат из Голштинии. Здесь переселенцам предстояло ознакомиться с законами Российской империи и традициями русского народа, после чего они должны были принести присягу на верность русской короне.

В один из холодных дней ноября, когда на улице дул пронизывающий ветер, а над землей низко нависли хмурые, косматые тучи, невольно вселяя на сердце грусть и тоску по оставленному в далеком Рейнском Пфальце дому, в котором в пасмурные осенние вечера семья Шайеров так любила собираться у жарко растопленного камина, читая вслух книги, или обмениваясь нехитрыми новостями уходящего дня, Герхард Шайер, поплотнее запахнувшись в плащ на утепленной меховой подкладке, в очередной раз направился в присутствие, где располагалось особое комиссарство Канцелярии Опекунства иностранных, дабы разузнать, когда и в какую губернию смогут отправиться он и его семья. Ведь путешествие по зимнему тракту в условиях России с ее суровыми и очень холодными зимами, о которых переселенцы уже так много были наслышаны, уроженцам юго-западных немецких земель, привыкших к мягкому климату и предсказуемой погоде, не сулило ничего хорошего. Да и к тому же, Эльза с детьми так надеялись встретить Рождество на новом месте, ведь на свете нет ничего хуже неопределенности! И вот сегодня Герхард решил во что бы ни стало выяснить, как долго они еще будут находиться в Ораниенбауме.

Как и во всех присутственных местах, в которых за время пребывания в России Герхарду уже довелось побывать, в небольшом деревянном домике, что был отведен для чиновников, занимавшихся вопросами расселения немцев и их дальнейшей отправкой в губернии, было тесно, шумно и бестолково. С трудом протолкнувшись в приемную, Герхард был еще больше разочарован, узнав, что начальник присутствия отправился в Санкт-Петербург по делам службы и раньше завтрашнего дня точно не будет. А его помощник сейчас занят, потому как изволит откушать чаю.

Так отвечал на все вопросы посетителей маленький пухленький человек с большой залысиной на голове, с важностью восседавший за видавшим виды столом, доверху заваленным разными бумагами. Обескураженные подобным ответом немцы тем не менее не спешили расходиться. У привыкших к порядку и соблюдению правил, недавних жителей немецких земель в голове никак не укладывалось, как можно на службе пить чай? Самые наивные из них грешили на незнание ими русского языка и все продолжали допытываться у служащего приемной, когда их сможет принять господин помощник. Самые циничные не стеснялись в выражениях, выпуская пар, ведь служащий их речь все равно не понимал. Впрочем, несмотря на свое неудовольствие здешними порядками, а точнее, их отсутствием, они тоже не торопились покинуть приемную, словно надеялись на некое чудо.

Эту неразбериху еще больше усиливала небольшая группа крестьян. То ли из-за отчаяния, то ли по причине неграмотности они заявились в особое комиссарство Канцелярии Опекунства иностранных, дабы пожаловаться на будочника, обвинившего их в нарушении общественного порядка за то, что один из этих бедолаг, отлучившись в лавку купца Мироедова на какой-нибудь час, привязал свою, запряженную в подводу, старую и, кстати, дюже смирную лошадь к створам Почетных ворот Петерштадта.

«Ей богу, Ваше благородие, я и не ведал, что энто была усадьба нашего усопшего батюшки-государя, царствие ему небесное!» — непрестанно кланяясь и заискивающе заглядывая в глаза грамотному человеку, находящемуся на государевой службе, божился крестьянин, у которого будочник отнял лошадь с подводой до уплаты им провинности, и коего его сотоварищи называли Федькой. Они также кланялись и ломали свои шапки. Однако на все просьбы крестьян важный служащий присутствия, которого его начальник звал просто Гришкой и, будучи не в духе, нередко бросал в него все, что ни попадало под руку, отвечал, что он судить о действиях будочника никак не может, и пусть они лучше отправляются со своей жалобой в Санкт-Петербург прямиком к обер-полицеймейстеру. Уж тот их рассудит по правде, на то он и начальник.

— В Петербург? — побледнел крестьянин. – Да как же я почитай сорок-то верст сам одолею? У меня за энто времечко лошадь с голоду околеет!

— Сам виноват! — лениво зевнув, ответствовал служащий присутствия и, не удержавшись, съязвил: Ты бы еще, мужик, привязал свою клячу к перилам парадной лестницы Большого дворца! Ужо тогда точно отправился в Сибирь! Ну, ты давай в сторону-то отходи! Не видишь, я занят?

Понурив голову, крестьянин вместе со своими товарищами отошел в сторонку. Проводив его взглядом, Герхард подошел к столу и объяснил суть своего вопроса. Оценив манеры и плащ модного европейского кроя, служащий придал своему лицу выражение крайнего сожаления, но тем не менее повторил уже заученный им текст об отсутствии начальника, направившегося по делам службы в Санкт-Петербург, после чего попросил подождать, пока помощник начальника изволит откушать чаю. Кровь прилила к лицу Герхарда. Обычно сдержанный в проявлении эмоций, сейчас он отрывисто спросил:

— Где он?

— Простите-с, кто?

Заподозрив неладное, служащий присутствия приподнялся со стула, при этом обеспокоенно взглянув на дверь в соседнюю комнату. Не раздумывая ни секунды, Герхард Шайер направился к дверям. Служащий вслед ему вскричал:

— Вы куда, сударь?

— Туда! — не оборачиваясь, невозмутимо ответил Герхард.

— Но туда нельзя!

Герхард распахнул дверь. В тесной комнатушке за столом, застеленным старыми газетами, сидел чиновник. По левую руку от него находился самовар, прямо перед ним стояла тарелка с бубликами, небольшая баночка с вареньем и потемневшая от частого использования кружка с чаем, края которой были в таких щербинах, как будто их откусили. Расстегнув ворот изрядно потертого мундира, и то и дело обтирая вспотевший лоб несвежей салфеткой, чиновник обмакивал половинку бублика в банку с вареньем и, быстро разжевав, шумно отхлебывал из кружки чай.

Чиновник был так сосредоточен на своем занятии, что не сразу понял, что он в комнате уже не один. Разломив очередной бублик, он потянулся было к банке с вареньем, но, очевидно, почувствовав на себе чей-то взгляд, вдруг поднял глаза. Смешанное чувство испуга, удивления и возмущения по поводу столь бесцеремонного вторжения к нему в момент его абсолютно деликатного занятия тотчас отразились на его круглом, раскрасневшемся лице. Однако уже в следующее мгновение свойственная всем представителям бюрократического чиновничьего аппарата уверенность, что чем бы они ни были в данный момент заняты, они занимаются исключительно важным делом, взяла в нем верх над человеческой натурой. Откинувшись на спинку стула и при этом по-прежнему не выпуская из рук бублик, чиновник нетерпеливым тоном спросил:

— Чего изволите-с?

— Меня зовут Герхард Шайер. Я прибыл в Россию из Рейнского Пфальца. Я и моя семья находимся в Ораниенбауме уже почти два месяца. Хочу узнать, когда мы сможем направиться к месту определенного нам жительства?

Очевидно, увидев перед собой решительно настроенного иностранца, чиновник ожидал от него каких-то более серьезных жалоб или требований. По его, измазанным вареньем, губам пробежала легкая насмешливая улыбка, что не ускользнуло от Шайера. Нахмурив брови, Герхард ждал ответа. С чувством явного сожаления чиновник положил бублик обратно в тарелку, отхлебнул глоток чаю, обтер губы салфеткой и, облокотившись о стол, сказал:

— Вы уже дали, милейший, клятвенное обещание?

— Да!

Похоже, сей односложный ответ не удовлетворил чиновника, коего столь бесцеремонным образом вдруг оторвали от его, крайне полезного для пищеварительной системы занятия, с которого обычно начиналось каждое утро служащего такого важного присутствия, как особое комиссарство Канцелярии Опекунства иностранных. Ведь за спиной настырного немца, за порогом комнаты толкалась еще толпа посетителей, от которых так просто уже не отвяжешься. Выходит, зря он сегодня самовар велел Гришке ставить. Не судьба! Чиновник нехотя отодвинул от себя кружку и уточнил:

— Значит, сударь, вы присягнули на верность государыне-императрице Екатерине Алексеевне?

— Именно так!

— Вас ознакомили с законами Российской империи?

— Да!

— Вы получаете, сударь, кормовые?

— Да!

Чиновник, кряхтя, наклонился, достал откуда-то с полу увесистый гроссбух, перелистал и, найдя искомую страницу, принялся водить толстым пальцем сверху вниз, пока не нашел графу, которую он тут же и озвучил:

— На человека 15 копеек в день, на женщину — 10. Сколько у вас детей?

— Трое.

— Старше двух лет? — продолжал для чего-то допытываться чиновник.

Свойственные немцам хладнокровие и выдержка не изменили Шайеру.

— Да!

— Значит, еще по шесть копеек на каждого. Теперь считаем.

Чиновник потянулся к висевшим за его спиной на гвоздике деревянным счетам и принялся что-то считать. Потом с удивлением взглянул на немца.

— 43 копейки в день на двух взрослых и троих детей! Да вы, батенька, просто богач! Что вам еще надобно-то?

— Я хочу узнать, когда мы сможем отправиться в дорогу?

— Еще 200 рублей получите, когда будут готовы бумаги. В придачу дом за казенный счет, сараи, курятник и прочее, — пропустив вопрос Шайера мимо ушей, продолжал бормотать себе под нос чиновник. — Какие привилегии! А за что? Хотел бы я быть на вашем месте!

— Сударь, вы не ответили на мой вопрос, — терпеливо сказал Герхард.

— Странный вы народ, немцы, неспокойный! Ведь всем вас тут снабдили: и крышей над головой, и деньгами, а вы все рветесь куда-то! Как получим мы распоряжение из Канцелярии, так тотчас вас и отпустим. Думаете, нам больно надо с вами возиться?

Наклонив голову, чиновник принялся копаться в сложенных стопкой на полу бумагах. Герхард остался стоять у стола. Раздосадованный его упорством чиновник выпрямил спину и с некоторым раздражением в голосе произнес:

— Ну, чего ты, голубчик, у меня над душой стоишь? Ты уж иди, и без тебя дел всяких хватает!

— Я не уйду, сударь, пока не получу ответ на свой вопрос.

— Мое дело, голубчик, маленькое: следить за тем, чтобы вам кормовые вовремя выдавали, да расселять по квартирам тех, кто токмо прибыл. Чего вы от меня хотите? Говорю же, я занят!

— Занят?! Пить чай на службе у вас время есть, а на людей — нет?

Чиновник уткнулся в свой гроссбух, давая понять, что он не намерен отвечать. Тогда Герхард наклонился к нему и с серьезным видом сказал:

— Сударь, я буду вынужден бить вас в лицо, если вы не ответите на мой вопрос.

Чиновник побледнел и вобрал голову в плечи. Неожиданно за спиной Шайера раздался чей-то громкий, уверенный голос:

— Я обещаю, сударь, что вам за это ничего не будет. Всяких ленивцев на государевой службе нужно тумаками наказывать, дабы в ней был порядок!

Герхард удивленно обернулся и увидел высокого, статного мужчину в чине генерал-поручика, перед которым почтительно расступились, пропуская его в комнату, толпившиеся в приемной посетители. Военный с любопытством оглядел Герхарда и спросил:

— Где вы научились так хорошо изъясняться по-русски?

— В молодые годы, сударь, я довольно много путешествовал, в том числе мне довелось тогда побывать и в России, — с достоинством сказал Герхард.

— Как я понимаю, ныне вас привел в нашу страну Манифест государыни Екатерины Алексеевны? — продолжал любопытствовать военный.

— Так точно!

— Отчего вы не подали ходатайство о приеме вас на воинскую службу? Нам нужны грамотные, решительные и храбрые офицеры!

— Мне не по душе военное дело, — просто ответил Герхард.

— Но судя по вашей выправке, вам доводилось служить в армии?

— Я действительно окончил кадетский корпус и даже некоторое время служил в 8-ом армейском корпусе, в 29-ом пехотном полку «Фон Хорн», где дослужился до звания капитана. Однако воинская служба не приносила мне чувства удовлетворения, поскольку в кадетский корпус я поступил только по настоянию своих родителей. Я оставил армию, чтобы изучить право.

— Стало быть, вы обучались наукам в университете?

В голосе действительного камергера, генерал-адъютанта императрицы Екатерины Алексеевны, генерал-поручика, отважного и храброго офицера, но недостаточно образованного ввиду безалаберного нраву и отсутствия каких-либо наклонностей к ученым занятиям, графа Григория Григорьевича Орлова, а это был именно он собственной персоной, послышались уважительные нотки. Минувшим летом граф Орлов был назначен президентом Канцелярии Опекунства иностранных, из-за чего он теперь чаще посещал Ораниенбаум, куда на временное поселение определили немцев.

— Да! — к Герхарду вновь вернулись его обычная сдержанность, а также немногословность.

— Наверное, вы также изучали языки?

Новоиспеченный граф Орлов с трудом понимал по-французски, а уж читать и вовсе не умел. Поэтому знание кем-либо других языков в его глазах выглядело весьма большим достижением.

— Я знаю французский, английский языки и немного говорю по-русски, — просто ответил Герхард.

— Весьма рад нашему знакомству! Граф Григорий Орлов.

— Герхард Шайер.

— Я полагаю, вы дворянского роду?

— В моем положении говорить об этом смешно! Граф Шайер остался в прошлом.

— Черт возьми, граф, что вы здесь потеряли с вашим благородным происхождением и университетским образованием?!

— Манифест русской императрицы дал мне и моей семье надежду на то, что в России мы не просто обретем новую родину, но и сумеем наладить нашу жизнь. Безусловно, мы также надеемся принести пользу государству.

— Похвальное желание! А чем вы намерены заняться?

— В данный момент я пытаюсь узнать у господина служащего, когда мы сможем отправиться к месту определенного нам жительства?

— Да хоть завтра!

Граф Орлов так резко развернулся в сторону чиновника, что чуть не задел своим плащом тарелку с бубликами. Генерал-адъютант нахмурил брови.

— Где начальник присутствия?!

Чиновник вытаращил глаза, но, видимо, от испуга не мог выдавить из себя и двух слов, и лишь обтирал салфеткой вспотевший лоб.

— Ты что, глухой? Немедленно отвечай на мой вопрос!

— Иван Иваныч вечор вернулся из Петербурга. А сейчас почивает у себя в квартире, Ваше превосходительство!

— Где квартира этого разгильдяя?!

— Тута, — чиновник указал глазами на потолок, но потом поправился, — на втором этаже присутствия, Ваше превосходительство!

— Пришли его ко мне! И чтоб одна нога твоя здесь, а другая — там!

— Уже бегу, Ваше превосходительство!

Орлов вновь повернулся к своему собеседнику, который его искренне заинтересовал, быть может, даже на бессознательном уровне, по принципу: «Подобное притягивает подобное». Между Григорием Орловым и Герхардом Шайером действительно было немало общего, начиная с их внешнего вида и заканчивая их душевными позывами.

— Так каковы же, граф Шайер, ваши планы?

— Хочу попытаться продолжить дело своих предков, а именно заняться разведением виноградников.

— Разводить виноградники в Поволжье? Однако вы мечтатель, граф!

— Время покажет, — чуть улыбнулся Герхард.

— Послушайте, я могу дать вам рекомендации…

— Ваше превосходительство, начальник особого комиссарства прибыл по вашему распоряжению!

Перед Григорием Орловым, словно черт из табакерки, вдруг появился начальник присутствия в полурасстегнутом мундире, в наспех нахлобученном на голову парике и в мягких войлочных домашних туфлях вместо сапог.

— И где же тебя, голубчик, черти носят? Скоро полдень, а тебя все нет на службе. Ты чего ж государев хлеб задарма-то ешь?

— Простите, Ваше превосходительство! Захворал я с дороги. Аптекарь даже выписал мне пиявки. Во все остальные дни я цельный день на службе! И ночью бывает не сплю, ворочаюсь, все думаю, какую пользу еще принесть?

— Ты давай зубы мне не заговаривай! Надобно, чтобы ты завтра моего товарища, графа Шайера, в дорогу отправил, подготовив все нужные бумаги. Все ясно, аль повторить?

— Все будет исполнено самым надлежащим образом!

Начальник присутствия вытянулся в струнку и отдал честь.

— К пустой голове руку не прикладывают, — усмехнулся граф Орлов. -Смотри, не опозорь отечество, чтоб все было честь по чести!

Затем он с улыбкой обернулся к Герхарду.

— И все-таки я не понимаю, зачем вам уезжать, граф? Кстати, у меня вскоре высвободится место адъютанта. Не желаете его занять?

— Полагаю, для простого немецкого колониста это слишком большая честь. А потомственный немецкий дворянин вправе рассматривать подобное предложение, как неподобающее его званию.

Герхард посмотрел прямо в глаза русскому графу, этому любимцу женщин и баловню судьбы, чью головокружительную карьеру сим памятным летом в Петербурге не обсуждал только ленивый. Орлов громко расхохотался.

— Уважаю тех, кто привык без утайки высказывать свои мысли! Нынче в обществе такое нечасто встретишь.

Герхард обернулся в сторону приемной, где по-прежнему толпились посетители и, встретившись глазами с Федькой, у которого будочник отнял лошадь с подводой до уплаты им провинности, решительно сказал:

— Не будете ли вы так любезны, граф, посодействовать в решении еще одного вопроса? Тут есть, — Герхард запнулся, не зная, как будет по-русски слово «крестьянин», — человек, у которого полицейский забрал коня, так как он оставил его в неположенном месте. Но он не хотел делать ничего плохого!

Григорий Орлов с удивлением посмотрел на немца, а потом крикнул:

— Семен, поди-ка сюда!

На пороге приемной тотчас показался офицер в чине лейтенанта.

— Найди будочника и передай ему от моего имени, чтоб вернул лошадь хозяину. Пусть лучше приглядит за порядком. Вон, какая грязь при въезде в Ораниенбаум! Ни пройти, ни проехать!

— Будет исполнено, Ваше превосходительство!

Лейтенант резко развернулся на каблуках, готовый немедля броситься исполнить приказ начальника, как к нему подбежал крестьянин со словами:

— Ты ишо, голубчик, про подводу-то не забудь. Не то он лошадь мою отпустит, а подводу оставит. Опосля скажет: Не было такого приказу! А как я дрова домой повезу? Ведь зима ужо на носу!

— Пойдем, покажи, где этот будочник стоит, — прервал его лейтенант и быстрым шагом направился к выходу.

Вслед за ним побежал крестьянин, а также его сотоварищи.

— Благодарю, граф!

Герхард протянул руку Орлову. Тот ответил крепким рукопожатием.

— А все-таки вы подумайте, Шайер, над моим предложением. Речь ведь не идет только о должности адъютанта. Российской короне нужны честные, решительные, здравомыслящие люди!

— Я хочу продолжить дело своих предков, — повторил Герхард.

— Я смотрю, вы не стремитесь к легким путям в достижении успеха, — заметил Орлов. – Хотя чует сердце, мы с вами еще встретимся! Удачи, граф!

Деревня Узелки

И вот семья Шайеров отправилась в Поволжье. Дорога заняла полтора месяца. Зима в тот год выдалась суровая. Путешественники были вынуждены делать частые остановки, чтобы покормить лошадей, да самим хоть чуток согреться на почтовой станции или на постоялом дворе.

Эльза с дочерьми находилась внутри кареты. Верной спутнице жизни Герхарда Шайера приходилось держать себя в руках, дабы не выказать перед девочками чувство страха, который в ней вызывали безбрежные русские равнины, покрытые толстым снежным покровом, на которых нередко властвовали жестокие бураны. К счастью, Хильда с Мартой материнской тревоги совсем не разделяли. Они играли с куклами, либо разглядывали картинки в книжках. А завывания вьюги за окошком кареты не только не пугали девочек, но даже приводили их в восторг, ведь у себя в родном Трире такой удивительной зимы им видеть ни разу не приходилось.

Впрочем, Эльза Шайер также далеко не всегда стихии пугалась. Её романтичную душу просто не могли не очаровать великолепные русские леса с их многовековыми кряжистыми дубами, стройными тополями и липами, основательными кленами с высокими раскидистыми кронами, тонкими, томно — задумчивыми березами и величавыми елями и соснами. Глядя на эту красоту и мощь, Эльза уже ничуть не сомневалась, что если они будут трудолюбивыми и рачительными, то богатая русская земля их не только прокормит, но и вознаградит за усердие сторицей. Главное: любить и жалеть друг друга и, конечно же, не сдаваться перед трудностями.

Мужская половина семьи Шайеров думала о том же. Тринадцатилетний сын Герхарда Вольдемар, проявив завидное для мальчика его лет упорство, наотрез отказался пересаживаться внутрь кареты. Он сидел рядом с отцом на небольшом деревянном сундуке, несмотря ни на какие морозы и метели. С интересом смотрел по сторонам, а оказавшись на каком-нибудь постоялом дворе, жадно вслушивался в русскую речь. Вольдемару хотелось поскорее выучить язык, дабы не чувствовать себя здесь чужим. А пока в семье Шайеров русским языком достаточно сносно владел лишь один отец, в молодые годы побывавший в России.

Во второй половине декабря 1763-го года Шайеры, наконец, прибыли в Саратовскую губернию. Их направили в деревню Узелки, неподалеку от которой власти хотели создать немецкую колонию, дабы не отделять слишком сильно переселенцев от местного населения, которому, по замыслу умной, дальновидной императрицы, при благоприятных обстоятельствах немцы должны были передать свои знания и полезные навыки. Однако, добираясь к конечному пункту своего назначения, из-за поднявшейся к вечеру сильной метели Шайеры едва не сбились с дороги.

Холодный ветер нещадно хлестал по щекам, вызывая непрошеные слезы на глазах. Кожа на лице так стянулась от мороза, что казалось, будто лицо покрылось коркой. Губы при разговоре еле-еле шевелились, кончики волос заиндевели. Герхард с большим трудом удерживал в замерзших руках вожжи, а тринадцатилетний Вольдемар, спрятав голову в высокий ворот купленного на ярмарке тулупа, упрямо продолжал сидеть рядом, своим присутствием поддерживая уже изнемогающего от холода и усталости отца, который из последних сил тихо повторял завет далекого предка: «Никогда не сдавайся». В стремительно сгущавшихся сумерках эти слова звучали, как молитва.

Вдруг уставшие от холода, ветра и долгого пути лошади встрепенулись, запрядали ушами. Высунув голову из высокого ворота тулупа, Вольдемар оглянулся по сторонам. Сквозь завывания метели и свист ветра его чуткий слух уловил звон бубенцов и чьи-то голоса. Не веря собственным ушам, мальчик осторожно потянул отца за рукав. Герхард, уже впадавший в опасную дрему, от неожиданности чихнул и с удивлением посмотрел на сына. Еще какой-то час тому назад он безуспешно уговаривал Вольдемара пересесть внутрь кареты, но тот, нахохлившись, как воробушек, ничего не отвечал и лишь упрямо качал головой. И отец, и сын прекрасно понимали, какая им грозит опасность. А сейчас лицо сына дышало волнением, и его серые глаза светились точь-в точь, как у Эльзы, когда ей доводилось услышать какое-нибудь доброе известие.

Проследив за взглядом Вольдемара, Герхард увидел, как из-за невысокого холма показалась телега, запряженная лошадью белой масти с роскошной гривой, горделиво развевавшейся среди клубов снежного вихря. У Герхарда возникло странное ощущение, будто эту картинку он уже раньше где-то видел. Прикрыв на какой-то миг глаза, Герхард почувствовал, как усталость, вкупе с отчаянием весь сегодняшний трудный день так давившие ему на плечи, медленно его отпускают. На душе вдруг стало радостно и безмятежно, как это было, наверное, только в далеком детстве. В детстве?..

Внезапно Герхард вспомнил обложку книги, рассказывавшей о мифах Древней Греции, которую однажды на Рождество ему подарили родители. На обложке был изображен один из греческих богов, летевший по небу на золотой колеснице в лучах сверкающего солнца. В эту чудесную колесницу была запряжена лошадь с красивой, горделиво развевавшейся белоснежной гривой. В детстве Герхард не раз перечитывал эту книгу и всегда с удовольствием рассматривал ее обложку. Когда он повзрослел, то всякий раз, собираясь в какое-либо путешествие далеко от дома, молодой граф Шайер непременно клал книгу с мифами Древней Греции на дно своего дорожного сундука, как некий талисман. Подарок ныне покойных родителей он также взял с собой, отправляясь в Россию, несмотря на то, что карета и так была загружена доверху. Однако эта книга была очень дорога Герхарду, а теперь оказалось, что она действительно является его талисманом.

Правда, лошадь, внезапно показавшаяся среди бескрайних русских просторов, на которых сейчас властвовала жестокая метель, была запряжена отнюдь не в золотую колесницу, а в обычную крестьянскую телегу, гружёную какими-то мешками и коробками, на передке которой сидели бородатый мужчина высокого росту и худенький мальчик примерно одного возраста с Вольдемаром. Но для графа Шайера это не имело никакого значения. Он уже понял самое главное: они спасены от смерти в коварных объятиях метели. Поравнявшись с каретой, телега остановилась.

Одетый в потертый коричневый тулуп, возница поразил Герхарда своим недюжинным здоровьем. Несмотря на мороз и ветер, ворот его тулупа был расстегнут, а сшитые из заячьего меха рукавицы небрежно заткнуты за пояс. Незнакомец крепко держал вожжи голыми руками: по-видимому, ему так было сподручнее управляться с лошадью. От него исходили невероятное жизнелюбие и уверенность в себе. У Герхарда даже мелькнула мысль, что, наверное, именно так выглядели древние варяги.

— Тпру, родимая! — хриплым голосом произнес возница, и лошадь тут же послушно остановилась.

— Мира и здоровья вам, люди добрые! Далеко ли путь держите в такую непогоду? — поприветствовал незнакомец отца и сына Шайеров.

— Здравствуйте, сударь! — вежливо ответил Герхард. — Я и моя семья держим путь в деревню Узелки, но кажется, мы немного сбились с пути?

— Судя по говору, барин, вы не из здешних мест, — тут же определил догадливый возница. – Уж не из Неметчины ли вы, случаем, пожаловали к нам на Русь — матушку?

— Простите, сударь но как вы об этом узнали? — удивился Герхард. — Мы и в самом деле иностранцы, только почему вы решили, что мы именно немцы, а не, к примеру, поляки или французы?

— А такие у нас и не водятся, — простодушно пояснил его собеседник. — Зато с тех пор, как выпал первый снег, в нашу деревню Узелки приехало уже с десяток немецких семей, так что большого ума, барин, тут не надобно, дабы скумекать, что к чему.

— Так, выходит, сударь, что мы с вами в одну сторону путь держим? — обрадовался Герхард.

— Если по уму, то вроде, как в одну, — не удержался возница от иронии. — Только вы, барин, чего-то не туда лошадей-то правите?

— Мы впервые в этих местах, да к тому же сами видите, какая метель к вечеру поднялась, — чуть нахмурил брови Герхард.

— Вот и я думаю, кабы не метель, вы бы уже давно были там, где вам и положено быть, — мужчина добродушно улыбнулся и, наконец, представился: Трифон меня зовут, Ивана — печника сын. А вы не серчайте на меня, барин, люблю я с умными людьми поговорить.

— Меня зовут Герхард Шайер. Это — мой сын Вольдемар. Мы родом из немецкого города Трира. Может, слышали о таком?

Герхарду, в одно мгновение испытавшему сильную тоску по родине, очень хотелось услышать утвердительный ответ, и даже было неважно, правда это или нет. Однако Трифон, почесав затылок, честно признался:

— Да я, барин, дальше Саратова-то никуда не выезжал, а про этот ваш Тир и вовсе слыхом не слыхивал.

— Мой родной город называется Трир, — с грустью поправил его Герхард. — Это очень красивый и древний город. У меня есть несколько открыток с его изображением, когда-нибудь я их вам покажу.

— Любопытно было бы на них глянуть, — оживился Трифон и добавил: А если вдруг забудете, барин, о своем обещании, то я вам про него напомню. Уж очень хочется мир посмотреть. Я вот иной раз бывает подумаю, сколько людей на белом свете-то живет, так прямо дух захватывает! И как земля — матушка нас всех на себе держит? А ещё сколько домов-то на ней стоит, сколько всякой живности по ней, родимой, бродит? И она все терпит, всех кормит.

Герхард поежился от порывов сильного ветра и поплотнее запахнул на себе бобровую шубу. Уж на что теплой была эта шуба, но из-за затянувшейся беседы даже в ней он начал весьма ощутимо мерзнуть. К тому же, Герхард ещё не настолько хорошо понимал русскую речь, чтоб поддержать разговор, так что Трифон сейчас отчасти говорил сам с собой. К счастью, он все же вовремя спохватился.

— Да что ж я вас на морозе-то, барин, держу? Вы-то, небось, сейчас о горячем самоварчике мечтаете? Будет вам скоро и самоварчик, и щи, и сальце. В Узелках народ живет хлебосольный, вот только надо бы подводу вашу в обратную сторону развернуть. Сейчас я вам, барин, подсоблю. Эх, и хилые же вы люди, к морозам нашим непривычные! Ну, ничего, скоро обвыкнитесь. Уж коли до Волги — матушки сумели добраться, непогоды не побоялись, то и со всем остальным справитесь.

— Никогда не сдавайся, — стуча зубами от холода, сказал Герхард.

— Чего? — не понял его собеседник.

— Мой прапрадед завещал своим потомкам никогда не сдаваться перед трудностями. Я всегда старался следовать его завету, но сегодня чуть было не заснул из-за мороза. Мне страшно подумать, что моя семья могла из-за меня погибнуть, когда мы находились практически у самой цели своего долгого путешествия.

— Не стоит уж так грустить, барин, — подбодрил Трифон приунывшего переселенца. — Даже если бы я вам на дороге не повстречался, ничего плохого не случилось бы ни с вами, ни с вашей семьей. Узелки — рядом, и вы бы все равно на них наткнулись, сколько бы по округе ни плутали. Дым из печных труб почуяли, либо собачий лай услышали, а все ж на людское жилье б вышли. Ну а вечным сном заснуть, барин, вам бы ваш малец не дал: смышленый парнишка, я по глазам вижу. Кто знает, авось с моим-то Степаном ещё подружится, тот его нашим обычаям и языку быстро обучит. Он у меня тоже толковый малый, — с гордостью добавил возница, кивнув головой в сторону телеги, на передке которой находился мальчик, время от времени с любопытством поглядывавший на Вольдемара.

— И все же я вам очень благодарен за ваше отзывчивое сердце, сударь, — Герхард снял кожаные перчатки и пожал руку мужчине. — Мне всегда нравились русские люди, я ведь бывал раньше в России. У вас добрая душа, хотя для нас, иностранцев, не всегда понятная.

— А что тут понимать? – удивился Трифон. – Ты к людям с добром, и они к тебе — с тем же. Я вон, думаете, чего в такую непогоду на дороге-то оказался? Меня немцы, что в нашу деревню нонче переселились, попросили привезти им из города продуктов тамошних, сладостей разных, да гостинцев для своих детишек: у вас же через два дня — праздник. По мне, конечно, не то Рождество вы празднуете, ну да что тут поделаешь? У всех, как ни крути, свои обычаи и их уважать надобно, верно?

Не дожидаясь ответа собеседника, словоохотливый возница продолжил:

— Не мог я отказать добрым людям. Они, вон, моего Степана обещают обучить кое-каким ремеслам, вот и отправился я в город. За мной мой сын увязался. Побоялся малец, как бы с батяней чего не приключилось, — Трифон подмигнул Герхарду. — И нам с вами, барин, тоже в их годы до всего было дело, верно?

— Верно, — не совсем уверенно подтвердил Герхард и похлопал возницу по плечу. — Пора бы уж нам ехать, верно? Замерзли мы тут.

— Ах, барин — барин, чего же вы раньше мне знать не дали, что вам холодно? Мы-то люди к морозам привычные, — обеспокоился Трифон и, ловко вспрыгнув на облучок кареты, развернул экипаж в нужном направлении, после чего пересел в свою телегу со словами:

— Эх, люблю я с умными людьми поговорить! В деревне-то все друг друга знают, как облупленных, вот только где-нибудь на дороге и удается порой душу отвести. Вы уж не серчайте на меня, барин? До Узелков осталось рукой подать. Но, родимая, поехали! Чуешь? Скоро будем дома. Не подведи, родная, перед иноземцами, вези быстрее. У них-то, конечно, две лошади, да и повозка получше нашей будет. А все ж не хочется оплошать. По нас нонче обо всей России — матушке судить будут, стало быть, тут уже не до шуток. Верно, Степан? — обращаясь к сыну, добавил возница.

Трифон не умел долго молчать. Как будто бы соглашаясь со всеми рассуждениями своего хозяина, лошадь резво побежала, невзирая на сильный ветер. От неожиданности Степан с отцом чуть было не вылетели на дорогу. А Герхард, глядя на развевавшуюся впереди роскошную белую гриву, вновь вспомнил обложку любимой книги и мысленно воздал Богу благодарность за их чудесное спасение. Он все больше убеждался, что переезд его семьи в Россию не является случайностью, и сейчас они начинают новую страницу в своей биографии. Герхард Шайер всегда хотел смотреть в будущее. Конечно, это вовсе не значило, что он забыл свое прошлое. Просто между его прошлым и будущим лежала огромная пропасть, и к этому нужно было как можно скорее привыкнуть для того, чтобы в новых условиях выжить. Россия — страна с большими возможностями. У них есть шанс начать все заново.

Не прошло, наверное, и получаса, как показались долгожданные Узелки, расположенные в живописной долине, вальяжно раскинувшейся между двумя величавыми холмами с такими аккуратными, плавно — изогнутыми линиями, что у Герхарда Шайера невольно защемило сердце. Эта местность напомнила Герхарду его родные края, где еще недавно он был очень счастлив, пока карточные долги отца и последовавшее вслед за ними разорение не вынудили его семью покинуть Курфюршество Пфальц. К счастью, Манифест русской императрицы дал им надежду изменить жизнь к лучшему. Правда, для этого Шайерам пришлось отправиться в далекую, затерянную среди лесов и полей, русскую деревню, где потомственный немецкий дворянин намеревался ныне собственноручно пахать землю. Поистине, неисповедимы пути Господни…

Спустившись в долину, Трифон подождал, пока к ним присоединится повозка с немцами, после чего сообщил Герхарду, что теперь им следует держать путь чуть правее деревни, так как по распоряжению губернских властей переселенцам в качестве временного жилья выделили усадьбу «Яблоневая», которая раньше принадлежала помещику Гремышкину. Однако после смерти помещика его сын уступил властям свое наследство за сущий бесценок, поскольку сам предпочитал жить где-то заграницей. Усадьба несколько лет пустовала и уже начала было приходить в упадок, как вдруг появившиеся этой осенью в деревне переселенцы сумели вдохнуть в нее вторую жизнь. Правда, барский дом уже занят, но зато в распоряжении Шайеров будет довольно просторный флигель. Трифон с сыном помогут им сегодня печь затопить, а потом приезжие и сами разберутся, что к чему.

Оставив вещи в карете, Герхард и Эльза с детьми прошли в дом, чтоб поприветствовать соотечественников. Однако его нынешние обитатели новых соседей встретили несколько настороженно. Наверное, они подумали, что им теперь придется потесниться. Мужчины нахмурились. Женщины отступили вглубь комнаты. Эту неловкую ситуацию неожиданно разрядил радостный возглас, раздавшийся откуда-то сверху:

— Шайер?! Не могу поверить собственным глазам! Вы ли это?

Глава семейства Шайер поднял голову и увидел на площадке второго этажа своего однокашника, вместе с которым когда-то он грыз гранит науки в Гельдейбергском университете.

— Кеслер?! Вот так встреча, дружище!

Рихард Кеслер быстро сбежал по лестнице. Друзья обнялись. Глядя на эту трогательную сцену, окружающие заулыбались. Женщины обступили Эльзу с девочками. Мужчины спешили представиться. Каждому хотелось проявить себя с лучшей стороны, оказать какую-то помощь. Встретившиеся волею случая в заброшенной русской усадьбе немцы вдруг в одно мгновение ощутили свою общность. Все они, не знавшие толком ни русского языка, ни русских обычаев, находились вдали от родины и здесь, на новом месте, где им предстояло начать все заново, чувствовали себя одиноко и неуютно. Все это время каждый из них старался не выдавать окружающим своих страхов, а теперь переселенцы в одночасье испытали облегчение оттого, что они вместе, оттого, что рядом соотечественники, готовые при необходимости протянуть руку помощи, оттого, что они способны понять друг друга.

На вновь прибывших со всех сторон тут же посыпались предложения освободить для них ту комнату в доме, которую они сочтут для себя наиболее удобной. Однако супруги Шайер, не тая ни на кого обиды, с достоинством сообщили, что их семья решила расположиться во флигеле. А если вдруг в зарождающейся немецкой колонии появятся новые переселенцы, они с удовольствием предоставят им место, ведь флигель достаточно просторный. Засим супруги откланялись, пожелав всем спокойной ночи. До Рождества оставалось совсем мало времени, нужно было успеть подготовиться. Впрочем, это были уже приятные хлопоты. Главное: несмотря на все трудности, Шайеры достигли своей цели.

Семья Шайер: 7 комментариев

  1. Отличный рассказ,и главное что правильно опубликован.Нет ни какой рекламы что не мешает прочтению данного рассказа.А автору спасибо за такой рассказ

  2. Простой и очень доступный любому читателю рассказ. Приятный стиль и словосочетания понятные для всех поклонников Коры Бек. А главное знание исторических фактов и стародавние традиции народов Европы.

  3. Хоть не люблю литературу с историческими фактами, но эта книга,несмотря на прошлое время описания, мне понравилась. Наверное, даже дочитаю до конца. Легкая в чтении, без лишних описанй. Думаю, удачный выбор для чтения серыми пасмурными днями.

  4. Хороший исторический расказ.Скажу честно очень понравился.Написан лаконично и очень легко чиается.Спасибо автору за такой интересный расказ.

  5. Прочитала все книги Коры и с нетерпением ждала новых. И вот захожу на сайт, а тут новинка, и даже есть отрывок из книги! Прочитала, и хочу сказать, что новая книга Коры уж точно не хуже других, ее фирменный стиль сразу узнаешь и сюжет мгновенно захватывает. Обязательно приобрету книгу и дочитаю историю!

  6. Рассказ очень легко читается, а главное невозможно оторватся. Автор просто молодец. Очень много исторических фактов, сюжет захватывает каждую минуту.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

11 − три =